Но — поймите — не от жалости к себе али к людям мучился я и зубами скрипел, а от
великой той обиды, что не мог Титова одолеть и предал себя воле его. Вспомню, бывало, слова его о праведниках — оледенею весь. А он, видимо, всё это понимал.
Неточные совпадения
Как познали мы с нею друг друга,
то оба заплакали, сидим на постели обнявшись, и плачем, и смеёмся от
великой и не чаянной нами радости супружества. До утра не спали, целовались всё и разговаривали, как будем жить; чтобы видеть друг друга — свечу зажгли.
— Я насекомое малое и вред людям не
велик приношу
тем, что кусок хлеба попрошу да съем.
— А мною, — отвечает, — обет такой дан: быть среди последних — последним на три месяца целых! Желаю подвиг богомольческий совершить вполне, — пусть вместе со всеми и вошь меня ест! Ещё
то ли я делаю! Я вот ран видеть не могу, тошнит меня, а — сколь ни противно — каждый день ноги странникам мою! Трудна служба господу,
велика надежда на милость его!
Но они подходят к людям не затем, что жаждут вкусить мёда, а чтобы излить в чужую душу гнилой яд тления своего. Самолюбы они и
великие бесстыдники в ничтожестве своём; подобны они
тем нищим уродам, кои во время крестных ходов по краям дорог сидят, обнажая пред людьми раны и язвы и уродства свои, чтобы, возбудив жалость, медную копейку получить.
Было и ещё одно, чего должен я был избежать; показала мне Христя подругу свою: тоненькая девочка, белокурая и голубоглазая, похожа на Ольгу мою. Личико чистое, и с
великой грустью смотрит она на всё. Потянуло меня к ней, а Христя всё уговаривает. Для меня же тут дело иначе стояло: ведь Христина не девушка, а Юлия невинна, стало быть, и муж её должен быть таков. И не имел я веры в себя, не знал, кто я такой; с Христей это мне не мешало, а с
той — могло помешать; почему — не знаю, но могло.
— То-то! Помни: маленькое — от
великого, а
великое сложено из малых частей!
— Началась, — говорит, — эта дрянная и недостойная разума человеческого жизнь с
того дня, как первая человеческая личность оторвалась от чудотворной силы народа, от массы, матери своей, и сжалась со страха перед одиночеством и бессилием своим в ничтожный и злой комок мелких желаний, комок, который наречён был — «я». Вот это самое «я» и есть злейший враг человека! На дело самозащиты своей и утверждения своего среди земли оно бесполезно убило все силы духа, все
великие способности к созданию духовных благ.
И когда он так говорит,
то мне кажется, что глаза его видят вдали
великий свет, вовлекает он меня в свой круг, и все забывают обо мне, а на него смотрят радостно.
Верно он говорит: чужда мне была книга в
то время. Привыкший к церковному писанию, светскую мысль понимал я с
великим трудом, — живое слово давало мне больше, чем печатное.
Те же мысли, которые я понимал из книг, — ложились поверх души и быстро исчезали, таяли в огне её. Не отвечали они на главный мой вопрос: каким законам подчиняется бог, чего ради, создав по образу и подобию своему, унижает меня вопреки воле моей, коя есть его же воля?
Наутро и солнце явилось для меня с другим лицом: видел я, как лучи его осторожно и ласково плавили
тьму, сожгли её, обнажили землю от покровов ночи, и вот встала она предо мной в цветном и пышном уборе осени — изумрудное поле
великих игр людей и боя за свободу игр, святое место крестного хода к празднику красоты и правды.
… И — по сём возвращаюсь туда, где люди освобождают души ближних своих из плена
тьмы и суеверий, собирают народ воедино, освещают пред ним тайное лицо его, помогают ему осознать силу воли своей, указывают людям единый и верный путь ко всеобщему слиянию ради
великого дела — всемирного богостроительства ради!
Если разговор касался важных и благочестивых предметов, то Иван Иванович вздыхал после каждого слова, кивая слегка головою; ежели до хозяйственных, то высовывал голову из своей брички и делал такие мины, глядя на которые, кажется, можно было прочитать, как нужно делать грушевый квас, как
велики те дыни, о которых он говорил, и как жирны те гуси, которые бегают у него по двору.
И ангелы в толпе презренной этой // Замешаны. В
великой той борьбе, // Какую вел господь со князем скверны, // Они остались — сами по себе. // На бога не восстали, но и верны // Ему не пребывали. Небо их // Отринуло, и ад не принял серный, // Не видя чести для себя в таких.
Василий Федорович лежал на постели в повалуше, ему очень нездоровилось. Никогда еще в жизни своей не хворал он сильно, и потому настоящая болезнь, вдруг его свалившая, не таила опасных признаков. Одр, может быть смертный, и будущность — вот
великие темы, которые представлялись самородному красноречию нашего странника-витии.
Неточные совпадения
Деревня показалась ему довольно
велика; два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее, другое светлее, были у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, — дом вроде
тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.
— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной. Это ясно. Медленно богатеет только
тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у
того радиус
велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще слишком просторно. Тут уж и соперников нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая и останется: некому перебить.
Точно ли так
велика пропасть, отделяющая ее от сестры ее, недосягаемо огражденной стенами аристократического дома с благовонными чугунными лестницами, сияющей медью, красным деревом и коврами, зевающей за недочитанной книгой в ожидании остроумно-светского визита, где ей предстанет поле блеснуть умом и высказать вытверженные мысли, мысли, занимающие по законам моды на целую неделю город, мысли не о
том, что делается в ее доме и в ее поместьях, запутанных и расстроенных благодаря незнанью хозяйственного дела, а о
том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм.
А между
тем появленье смерти так же было страшно в малом, как страшно оно и в
великом человеке:
тот, кто еще не так давно ходил, двигался, играл в вист, подписывал разные бумаги и был так часто виден между чиновников с своими густыми бровями и мигающим глазом, теперь лежал на столе, левый глаз уже не мигал вовсе, но бровь одна все еще была приподнята с каким-то вопросительным выражением.
Но вообще они были народ добрый, полны гостеприимства, и человек, вкусивший с ними хлеба-соли или просидевший вечер за вистом, уже становился чем-то близким,
тем более Чичиков с своими обворожительными качествами и приемами, знавший в самом деле
великую тайну нравиться.