Неточные совпадения
В ту пору и начал я трудную жизнь
мою —
бога полюбил.
Стою, бывало, один во храме, тьма кругом, а на сердце — светло, ибо в нём —
бог и нет места ни детским печалям, ни обидам
моим и ничему, что вокруг, что есть жизнь человеческая.
Начал книги читать церковные — все, что были; читаю — и наполняется сердце
моё звоном красоты божественного слова; жадно пьёт душа сладость его, и открылся в ней источник благодарных слёз. Бывало, приду в церковь раньше всех, встану на колени перед образом Троицы и лью слёзы, легко и покорно, без дум и без молитвы: нечего было просить мне у
бога, бескорыстно поклонялся я ему.
— Не к чему мне тут быть, разве это
моё дело! Сам я
бог, пастырь всего скота земного, да! И уйду завтра в поле! На что загнали меня сюда, в холод, в темноту?.
Моё ли дело?
Те святые мученики, кои боролись за господа, жизнью и смертью знаменуя силу его, — эти были всех ближе душе
моей; милостивцы и блаженные, кои людям отдавали любовь свою, тоже трогали меня, те же, кто
бога ради уходили от мира в пустыни и пещеры, столпники и отшельники, непонятны были мне: слишком силён был для них сатана.
Обращался я к
богу словами псалмов Давидовых, а также всеми другими молитвами, какие знал, и было приятно мне твердить про себя складные, певучие слова, но как только вспомню Титова, скажу: «Помилуй, господи, велиею милостию твоею раба твоего Георгия…» — и вдруг остынет сердце, и как бы иссякнет ручей молитвословия
моего, замутится ясность радости, словно стыдно мне перед
богом, — не могу больше!
Вытолкал я его вон из конторы. Прибаутки его не хотел я понять, потому что, считая себя верным слугой
бога, и мысли свои считал вернейшими мыслей других людей, Становилось мне одиноко и тоскливо, чувствую — слабеет душа
моя.
Жаловаться на людей — не мог, не допускал себя до этого, то ли от гордости, то ли потому, что хоть и был я глуп человек, а фарисеем — не был. Встану на колени перед знамением Абалацкой богородицы, гляжу на лик её и на ручки, к небесам подъятые, — огонёк в лампаде
моей мелькает, тихая тень гладит икону, а на сердце мне эта тень холодом ложится, и встаёт между мною и
богом нечто невидимое, неощутимое, угнетая меня. Потерял я радость молитвы, опечалился и даже с Ольгой неладен стал.
— Ага! — говорит. — Это ты просто придумал. Только хорошо ли для меня этак-то? Сообрази: я
мои деньги, может быть, большим грехом купил, может, я за них душу чёрту продал. Пока я в грехах пачкался, — ты праведно жил, да и теперь того же хочешь, за счёт
моих грехов? Легко праведному в рай попасть, коли грешник его на своём хребте везёт, — только я не согласен конём тебе служить! Уж ты лучше сам погреши, тебе
бог простит, — чай, ты вперёд у него заслужил!
Так низвёл я господа с высоты неизречённых красот его на должность защитника малых делишек
моих, а
бога унизив, и сам опустился до ничтожества.
Вспыхнуло сердце у меня, вижу
бога врагом себе, будь камень в руке у меня — метнул бы его в небо. Гляжу, как воровской
мой труд дымом и пеплом по земле идёт, сам весь пылаю вместе с ним и говорю...
И снова началось воровство. Каких только хитростей не придумывал я! Бывало, прежде-то по ночам я,
богу молясь, себя не чувствовал, а теперь лежу и думаю, как бы лишний рубль в карман загнать, весь в это ушёл, и хоть знаю — многие в ту пору плакали от меня, у многих я кусок из горла вырвал, и малые дети, может быть, голодом погибли от жадности
моей, — противно и пакостно мне знать это теперь, а и смешно, — уж очень я глуп и жаден был!
Ходим в церковь с женой, встанем рядом в уголок и дружно молимся. Молитвы
мои благодарные обращал я
богу с похвалой ему, но и с гордостью — такое было чувство у меня, словно одолел я силу божию, против воли его заставил
бога наделить меня счастьем; уступил он мне, а я его и похваливаю: хорошо, мол, ты, господи, сделал, справедливо, как и следовало!
Написал, выправил паспорт, ушёл. Нарочно пешком иду, не уляжется ли дорогой-то смятение души. Но хотя каяться иду, а о
боге не думаю — не то боюсь, не то обидно мне — искривились все мысли
мои, расползаются, как гнилая дерюга, темны и неясны небеса для меня.
И начал я рассказывать ей о своём душевном деле — про обиду
мою на
бога, за то, что допустил он меня до греха и несправедливо наказал потом смертью Ольги. То бледнеет она и хмурится, то вдруг загорятся щёки её румянцем и глаза огнём, возбуждает это меня.
Враждебного себе и непонятного в душе
моей я ничего не находил, а чувствовал непонятное в
боге и враждебное в мире, значит — вне себя.
—
Бог тебя простит, кормилец
мой!
— Да и нет его —
бога для бедных — нет! Когда мы за Зелёный Клин, на Амур-реку, собирались — как молебны служили, и просили, и плакали о помощи, — помог он нам? Маялись там три года, и которые не погибли от лихорадки, воротились нищие. И батька
мой помер, а матери по дороге туда колесом ногу сломало, браты оба в Сибири потерялись…
Тоскливо с ними: пьют они, ругаются между собою зря, поют заунывные песни, горят в работе день и ночь, а хозяева греют свой жир около них. В пекарне тесно, грязно, спят люди, как собаки; водка да разврат — вся радость для них. Заговорю я о неустройстве жизни — ничего, слушают, грустят, соглашаются; скажу:
бога, — мол, — надо нам искать! — вздыхают они, но — непрочно пристают к ним
мои слова. Иногда вдруг начнут издеваться надо мной, непонятно почему. А издеваются зло.
Как только заглянула в город весна, ушёл я, решив сходить в Сибирь — хвалили мне этот край, — а по дороге туда остановил меня человек, на всю жизнь окрыливший душу
мою, указав мне верный к
богу путь.
Ловлю я его слова внимательно, ничего не пропуская: кажется мне, что все они большой мысли дети. Говорю, как на исповеди; только иногда,
бога коснувшись, запнусь: страшновато мне да и жалко чего-то. Потускнел за это время лик божий в душе
моей, хочу я очистить его от копоти дней, но вижу, что стираю до пустого места, и сердце жутко вздрагивает.
Спутались в усталой голове сон и явь, понимаю я, что эта встреча — роковой для меня поворот. Стариковы слова о
боге, сыне духа народного, беспокоят меня, не могу помириться с ними, не знаю духа иного, кроме живущего во мне. И обыскиваю в памяти
моей всех людей, кого знал; ошариваю их, вспоминая речи их: поговорок много, а мыслями бедно. А с другой стороны вижу тёмную каторгу жизни — неизбывный труд хлеба ради, голодные зимы, безысходную тоску пустых дней и всякое унижение человека, оплевание его души.
— Зато, — продолжает он, — у Мишки на двоих разума! Начётчик! Ты погоди — он себя развернёт! Его заводский поп ересиархом назвал. Жаль, с
богом у него путаница в голове! Это — от матери. Сестра
моя знаменитая была женщина по божественной части, из православия в раскол ушла, а из раскола её — вышибли.
Во время жизни с Михайлой думы
мои о месте господа среди людей завяли, лишились силы, выпало из них былое упрямство, вытесненное множеством других дум. И на место вопроса: где
бог? — встал другой: кто я и зачем? Для того, чтобы
бога искать?
Вспоминаю былое единение с
богом в молитвах
моих: хорошо было, когда я исчезал из памяти своей, переставал быть! Но в слиянии с людьми не уходил и от себя, но как бы вырастал, возвышался над собою, и увеличивалась сила духа
моего во много раз. И тут было самозабвение, но оно не уничтожало меня, а лишь гасило горькие мысли
мои и тревогу за
моё одиночество.
Верно он говорит: чужда мне была книга в то время. Привыкший к церковному писанию, светскую мысль понимал я с великим трудом, — живое слово давало мне больше, чем печатное. Те же мысли, которые я понимал из книг, — ложились поверх души и быстро исчезали, таяли в огне её. Не отвечали они на главный
мой вопрос: каким законам подчиняется
бог, чего ради, создав по образу и подобию своему, унижает меня вопреки воле
моей, коя есть его же воля?
Так начал я скромный свой благовест, призывая людей к новой службе, во имя новой жизни, но ещё не зная
бога нового
моего.
Познакомился я там с великолепными людьми; один из них, Яша Владыкин, студент из духовного звания, и теперь
мой крепкий друг и на всю жизнь таким будет! В
бога не веруя, церковную музыку любит он до слёз: играет на фисгармонии псалмы и плачет, милейший чудак.
— Ты еси
мой бог и творец всех
богов, соткавший их из красот духа своего в труде и мятеже исканий твоих!
Неточные совпадения
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя
мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя
моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава
Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь
моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «
Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая
моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Не дай мне
Бог сойтись на бале // Иль при разъезде на крыльце // С семинаристом в желтой шале // Иль с академиком в чепце! // Как уст румяных без улыбки, // Без грамматической ошибки // Я русской речи не люблю. // Быть может, на беду
мою, // Красавиц новых поколенье, // Журналов вняв молящий глас, // К грамматике приучит нас; // Стихи введут в употребленье; // Но я… какое дело мне? // Я верен буду старине.
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда,
мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради
Бога. // Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.