Неточные совпадения
— Ты — хитрый, — говорила она. — Тебя недаром хвалят, ты — хитрый. Нет,
я не отдам Лидию замуж
за тебя.
— А ты — не болтай, чего не понимаешь. Из-за тебя
мне бабка ухи надрала… Бубенчик!
«Мама, а
я еще не сплю», — но вдруг Томилин, запнувшись
за что-то, упал на колени, поднял руки, потряс ими, как бы угрожая, зарычал и охватил ноги матери. Она покачнулась, оттолкнула мохнатую голову и быстро пошла прочь, разрывая шарф. Учитель, тяжело перевалясь с колен на корточки, встал, вцепился в свои жесткие волосы, приглаживая их, и шагнул вслед
за мамой, размахивая рукою. Тут Клим испуганно позвал...
— Одной из таких истин служит Дарвинова теория борьбы
за жизнь, — помнишь,
я тебе и Дронову рассказывал о Дарвине? Теория эта устанавливает неизбежность зла и вражды на земле. Это, брат, самая удачная попытка человека совершенно оправдать себя. Да… Помнишь жену доктора Сомова? Она ненавидела Дарвина до безумия. Допустимо, что именно ненависть, возвышенная до безумия, и создает всеобъемлющую истину…
— Это — глупо, милый. Это глупо, — повторила она и задумалась, гладя его щеку легкой, душистой рукой. Клим замолчал, ожидая, что она скажет: «
Я люблю тебя», — но она не успела сделать этого, пришел Варавка, держа себя
за бороду, сел на постель, шутливо говоря...
— Несколько странно, что Дронов и этот растрепанный, полуумный Макаров — твои приятели. Ты так не похож на них. Ты должен знать, что
я верю в твою разумность и не боюсь
за тебя.
Я думаю, что тебя влечет к ним их кажущаяся талантливость. Но
я убеждена, что эта талантливость — только бойкость и ловкость.
— Тут каждый стремится выдрессировать
меня, как собаку для охоты
за дичью.
— Чудачок! Ведь
за деньги, которые ты тратишь на
меня, ты мог бы найти девушку красивее и моложе, чем
я!
—
Я и не предполагал просить
за него, — сказал Клим с достоинством.
— Из-за этой любви
я и не женился, потому что, знаете, третий человек в доме — это уже помеха! И — не всякая жена может вынести упражнения на скрипке. А
я каждый день упражняюсь. Мамаша так привыкла, что уж не слышит…
— Неужели ты серьезно думаешь, что
я… что мы с Макаровым в таких отношениях? И не понимаешь, что
я не хочу этого… что из-за этого он и стрелял в себя? Не понимаешь?
— Ну, из-за чего ссорятся мужчины с женщинами? Из-за мужчин, из-за женщин, конечно. Он стал просить у
меня свои деньги, а
я пошутила, не отдала. Тогда он стащил книжку, и
мне пришлось заявить об этом мировому судье. Тут Ванька отдал
мне книжку; вот и все.
— Слышала
я, что товарищ твой стрелял в себя из пистолета. Из-за девиц, из-за баб многие стреляются. Бабы подлые, капризные. И есть у них эдакое упрямство… не могу сказать какое. И хорош мужчина, и нравится, а — не тот. Не потому не тот, что беден или некрасив, а — хорош, да — не тот!
— В университете учатся немцы, поляки, евреи, а из русских только дети попов. Все остальные россияне не учатся, а увлекаются поэзией безотчетных поступков. И страдают внезапными припадками испанской гордости. Еще вчера парня тятенька
за волосы драл, а сегодня парень считает небрежный ответ или косой взгляд профессора поводом для дуэли. Конечно, столь задорное поведение можно счесть
за необъяснимо быстрый рост личности, но
я склонен думать иначе.
— Отец мой — профессор, физиолог, он женился, когда ему было уже
за сорок лет,
я — первый ребенок его.
— Совершенно ясно, что культура погибает, потому что люди привыкли жить
за счет чужой силы и эта привычка насквозь проникла все классы, все отношения и действия людей.
Я — понимаю: привычка эта возникла из желания человека облегчить труд, но она стала его второй природой и уже не только приняла отвратительные формы, но в корне подрывает глубокий смысл труда, его поэзию.
— Вы, Самгин, кажется, стали марксистом, но,
я думаю, это оттого, что
за столом вы неосторожно мешали белое вино с красным…
—
Я — знаю, ты не очень… не так уж сильно любил
меня, да! Знаю. Но
я бесконечно, вся благодарю тебя
за эти часы вдвоем…
—
Я, кажется, плохо верю в бога, но
за тебя буду молиться кому-то, буду!
Я хочу, чтоб тебе жилось хорошо, легко…
«Не ошибся же
я, — он был пьян
за пять минут перед этой».
— Пожелайте
мне ни пуха ни пера, и выпьем
за здоровье велелепой девицы Алины Марковны!
—
Меня эти вопросы не задевают,
я смотрю с иной стороны и вижу: природа — бессмысленная, злая свинья! Недавно
я препарировал труп женщины, умершей от родов, — голубчик мой, если б ты видел, как она изорвана, искалечена! Подумай: рыба мечет икру, курица сносит яйцо безболезненно, а женщина родит в дьявольских муках.
За что?
— Ну, а — Дмитрий? — спрашивала она. — Рабочий вопрос изучает? О, боже! Впрочем,
я так и думала, что он займется чем-нибудь в этом роде. Тимофей Степанович убежден, что этот вопрос раздувается искусственно. Есть люди, которым кажется, что это Германия, опасаясь роста нашей промышленности, ввозит к нам рабочий социализм. Что говорит Дмитрий об отце?
За эти восемь месяцев — нет, больше! — Иван Акимович не писал
мне…
— Как все это странно… Знаешь — в школе
за мной ухаживали настойчивее и больше, чем
за нею, а ведь
я рядом с нею почти урод. И
я очень обижалась — не
за себя, а
за ее красоту. Один… странный человек, Диомидов, непросто — Демидов, а — Диомидов, говорит, что Алина красива отталкивающе. Да, так и сказал. Но… он человек необыкновенный, его хорошо слушать, а верить ему трудно.
— Правду говоря, — нехорошо это было видеть, когда он сидел верхом на спине Бобыля. Когда Григорий злится, лицо у него… жуткое! Потом Микеша плакал. Если б его просто побили, он бы не так обиделся, а тут —
за уши! Засмеяли его, ушел в батраки на хутор к Жадовским. Признаться —
я рада была, что ушел, он
мне в комнату всякую дрянь через окно бросал — дохлых мышей, кротов, ежей живых, а
я страшно боюсь ежей!
— Значит, оставьте
за мной эту.
—
Мне кажется — спокойнее стал
я. У
меня, знаешь ли, такое впечатление осталось, как будто
я на лютого зверя охотился, не в себя стрелял, а — в него. И еще:
за угол взглянул.
А вот углов — даже днем боялся; бывало, идешь по улице, нужно повернуть
за угол, и всегда казалось, что там дожидается
меня что-то, не мальчишки, которые могут избить, и вообще — не реальное, а какое-то… из сказки.
— У нас удивительно много людей, которые, приняв чужую мысль, не могут, даже как будто боятся проверить ее, внести поправки от себя, а, наоборот, стремятся только выпрямить ее, заострить и вынести
за пределы логики,
за границы возможного. Вообще
мне кажется, что мышление для русского человека — нечто непривычное и даже пугающее, хотя соблазнительное. Это неумение владеть разумом у одних вызывает страх пред ним, вражду к нему, у других — рабское подчинение его игре, — игре, весьма часто развращающей людей.
—
Я бы вам, рубликов
за двадцать
за пять, отлично устроил охотку. Рыбина — опасная. Похвалились бы после перед родными, знакомыми…
«Но эти слова говорят лишь о том, что
я умею не выдавать себя. Однако роль внимательного слушателя и наблюдателя откуда-то со стороны, из-за угла, уже не достойна
меня.
Мне пора быть более активным. Если
я осторожно начну ощипывать с людей павлиньи перья, это будет очень полезно для них. Да. В каком-то псалме сказано: «ложь во спасение». Возможно, но — изредка и — «во спасение», а не для игры друг с другом».
—
Я не умею говорить об этом, но — надо. О великодушии, о милосердии к женщине, наконец! Да! О милосердии. Это — самое одинокое существо в мире — женщина, мать.
За что? Одинока до безумия.
Я не о себе только, нет…
— Из этой штуки можно сделать много различных вещей. Художник вырежет из нее и черта и ангела. А, как видите, почтенное полено это уже загнило, лежа здесь. Но его еще можно сжечь в печи. Гниение — бесполезно и постыдно, горение дает некоторое количество тепла. Понятна аллегория?
Я —
за то, чтоб одарить жизнь теплом и светом, чтоб раскалить ее.
Евреи молятся: «Господи, благодарю тебя
за то, что ты не создал
меня женщиной».
— О, боже мой, можешь представить: Марья Романовна, — ты ее помнишь? — тоже была арестована, долго сидела и теперь выслана куда-то под гласный надзор полиции! Ты — подумай: ведь она старше
меня на шесть лет и все еще… Право же,
мне кажется, что в этой борьбе с правительством у таких людей, как Мария, главную роль играет их желание отомстить
за испорченную жизнь…
— Он сейчас воротится,
за котом пошел. Ученое его занятие тишины требует.
Я даже собаку мужеву мышьяком отравила, уж очень выла собака в светлые ночи. Теперь у нас — кот, Никитой зовем,
я люблю, чтобы в доме было животное.
— Свободно мыслящий мир пойдет
за мною. Вера — это преступление пред лицом мысли.
— А вот видите: горит звезда, бесполезная
мне и вам; вспыхнула она
за десятки тысяч лет до нас и еще десятки тысяч лет будет бесплодно гореть, тогда как мы все не проживем и полустолетия…
— Лучше
мне зайти
за вами, проводить…
«Может быть, и
я обладаю «другим чувством», — подумал Самгин, пытаясь утешить себя. —
Я — не романтик, — продолжал он, смутно чувствуя, что где-то близко тропа утешения. — Глупо обижаться на девушку
за то, что она не оценила моей любви. Она нашла плохого героя для своего романа. Ничего хорошего он ей не даст. Вполне возможно, что она будет жестоко наказана
за свое увлечение, и тогда
я…»
— Польская старка! Бьет без промаха. Предлагаю выпить
за здоровье Алины Марковны Телепневой, бывшей моей невесты. Она
меня… она отказала
мне, Самгин! Отказалась солгать душою и телом. Глубоко, искренно уважаю — ура!
— Стой!
Я — большие деньги и — больше ничего! И еще
я — жертва, приносимая историей себе самой
за грехи отцов моих.
—
Мне кажется, она не способна понять,
за что надо любить…
Пьет да ест Васяга, девок портит,
Молодым парням — гармоньи дарит,
Стариков —
за бороды таскает,
Сам орет на всю калуцку землю:
—
Мне — плевать на вас, земные люди.
Я хочу — грешу, хочу — спасаюсь!
Все равно:
мне двери в рай открыты,
Мне Христос приятель закадышный!
— Это — правда, бога
я очень люблю, — сказал дьякон просто и уверенно. — Только у
меня требования к нему строгие: не человек, жалеть его не
за что.
— Знаете,
за что он под суд попал? У него, в стихах, богоматерь, беседуя с дьяволом, упрекает его: «Зачем ты предал
меня слабому Адаму, когда
я была Евой, — зачем? Ведь, с тобой живя,
я бы землю ангелами заселила!» Каково?
— Самоубийственно пьет. Маркс ему вреден. У
меня сын тоже насильно заставляет себя веровать в Маркса. Ему — простительно. Он — с озлобления на людей
за погубленную жизнь. Некоторые верят из глупой, детской храбрости: боится мальчуган темноты, но — лезет в нее, стыдясь товарищей, ломая себя, дабы показать: я-де не трус! Некоторые веруют по торопливости, но большинство от страха. Сих, последних,
я не того… не очень уважаю.
—
Я больше не могу, — сказал он, идя во двор.
За воротами остановился, снял очки, смигнул с глаз пыльную пелену и подумал: «Зачем же он… он-то зачем пошел? Ему — не следовало…
— Передавили друг друга. Страшная штука. Вы — видели? Черт… Расползаются с поля люди и оставляют
за собой трупы. Заметили вы: пожарные едут с колоколами, едут и — звонят!
Я говорю: «Подвязать надо, нехорошо!» Отвечает: «Нельзя». Идиоты с колокольчиками… Вообще,
я скажу…
— Женщина лежала рядом с каким-то бревном, а голова ее высунулась
за конец бревна, и на голову ей ставили ноги. И втоптали. Дайте
мне чаю…
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; //
За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло:
за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.