— Да ведь я говорю! Согласился Христос с Никитой: верно, говорит, ошибся я по простоте моей. Спасибо, что ты поправил дело,
хоть и разбойник. У вас, говорит, на земле все так запуталось, что разобрать ничего невозможно, и, пожалуй, верно вы говорите. Сатане в руку, что доброта да простота хуже воровства. Ну, все-таки пожаловался, когда прощались с Никитой: плохо, говорит, живете, совсем забыли меня. А Никита и сказал...
Неточные совпадения
— Вот уж почти два года ни о чем не могу думать, только о девицах. К проституткам идти не могу, до этой степени еще не дошел. Тянет к онанизму,
хоть руки отрубить. Есть, брат, в этом влечении что-то обидное до слез, до отвращения к себе. С девицами чувствую себя идиотом. Она мне о книжках, о разных поэзиях, а я думаю о том, какие у нее груди
и что вот поцеловать бы ее да
и умереть.
— Меня Ржига заставил Илиаду
и Одиссею прочитать. Вот — чепуха! Ахиллесы, Патроклы — болваны. Скука! Одиссея лучше, там Одиссей без драки всех надул. Жулик,
хоть для сего дня.
— В мире идей необходимо различать тех субъектов, которые ищут,
и тех, которые прячутся. Для первых необходимо найти верный путь к истине, куда бы он ни вел,
хоть в пропасть, к уничтожению искателя. Вторые желают только скрыть себя, свой страх пред жизнью, свое непонимание ее тайн, спрятаться в удобной идее. Толстовец — комический тип, но он весьма законченно дает представление о людях, которые прячутся.
— Вы знаете таких женщин?
Хоть одну? — тихо
и почему-то сердито спросила Алина.
— Очень имеют. Особенно — мелкие
и которые часто в руки берешь. Например — инструменты: одни любят вашу руку, другие — нет.
Хоть брось. Я вот не люблю одну актрису, а она дала мне починить старинную шкатулку, пустяки починка. Не поверите: я долго бился — не мог справиться. Не поддается шкатулка. То палец порежу, то кожу прищемлю, клеем ожегся. Так
и не починил. Потому что шкатулка знала: не люблю я хозяйку ее.
—
И все считает, считает: три миллиона лет, семь миллионов километров, — всегда множество нулей. Мне, знаешь, хочется целовать милые глаза его, а он — о Канте
и Лапласе, о граните, об амебах. Ну, вижу, что я для него тоже нуль, да еще
и несуществующий какой-то нуль. А я уж так влюбилась, что
хоть в море прыгать.
— Вам, Диомидов,
хоть библию надо почитать, — заговорил Клим, усмехаясь. Он хотел сказать мягко, снисходительно, а вышло злорадно,
и Клим видел, что это не понравилось Лидии. Но он продолжал...
Все люди более или менее глупы, хвастуны,
и каждый стремится
хоть чем-нибудь подчеркнуть себя.
— Ну вот,
хоть один умный человек нашелся, — сквозь зубы, низким голосом заговорила она. — Ты, Клим, проводишь меня на кладбище. А ты, Лютов, не ходи! Клим
и Макаров пойдут. — Слышишь?
— Вы не можете себе представить, какое настроение создалось в Москве, — шептал Брагин. — Москва
и баррикады… это
хоть кого возмутит! Даже простой народ — например, извозчики…
«Он делает не то, что все, а против всех. Ты делаешь, не веруя. Едва ли даже ты ищешь самозабвения. Под всею путаницей твоих размышлений скрыто живет страх пред жизнью, детский страх темноты, которую ты не можешь, не в силах осветить. Да
и мысли твои — не твои. Найди, назови
хоть одну, которая была бы твоя, никем до тебя не выражена?»
— Ну? Что? — спросила она
и, махнув на него салфеткой, почти закричала: — Да сними ты очки! Они у тебя как на душу надеты — право! Разглядываешь, усмехаешься… Смотри, как бы над тобой не усмехнулись! Ты —
хоть на сегодня спусти себя с цепочки. Завтра я уеду, когда еще встретимся, да
и — встретимся ли? В Москве у тебя жена, там я тебе лишняя.
Проверяя свое знание немецкого языка, Самгин отвечал кратко, но охотно
и думал, что хорошо бы, переехав границу, закрыть за собою какую-то дверь так плотно, чтоб можно было
хоть на краткое время не слышать утомительный шум отечества
и даже забыть о нем.
— История жизни великих людей мира сего — вот подлинная история, которую необходимо знать всем, кто не хочет обольщаться иллюзиями, мечтами о возможности счастья всего человечества. Знаем ли мы среди величайших людей земли
хоть одного, который был бы счастлив? Нет, не знаем… Я утверждаю: не знаем
и не можем знать, потому что даже при наших очень скромных представлениях о счастье — оно не было испытано никем из великих.
— Да у него
и не видно головы-то, все только живот, начиная с цилиндра до сапог, — ответила женщина. — Смешно, что царь — штатский, вроде купца, — говорила она. —
И черное ведро на голове — чего-нибудь другое надо бы для важности,
хоть камилавку, как протопопы носят, а то у нас полицеймейстер красивее одет.
— Работаю вчетвером: Ногайцев, Попов, инженер, — он тебя знает, —
и Заусайлов, тоже инженер, «техническая контора Заусайлов
и Попов». Люди —
хоть куда! Эдакая, знаешь, богема промышленности, веселый народ! А ты — земгусар? Ну, как на фронте, а? Слушай, — идем ужинать! Поговорим, а?
Неточные совпадения
Хлестаков. Дайте, дайте мне взаймы! Я сейчас же расплачусь с трактирщиком. Мне бы только рублей двести или
хоть даже
и меньше.
Купцы. Так уж сделайте такую милость, ваше сиятельство. Если уже вы, то есть, не поможете в нашей просьбе, то уж не знаем, как
и быть: просто
хоть в петлю полезай.
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам
хоть это: «О ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну
и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
Право, на деревне лучше: оно
хоть нет публичности, да
и заботности меньше; возьмешь себе бабу, да
и лежи весь век на полатях да ешь пироги.
Городничий.
И не рад, что напоил. Ну что, если
хоть одна половина из того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же
и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце, то
и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет
и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь, что
и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.