Неточные совпадения
По ее рассказу
выходило так, что доктор с женою — люди изломанные, и Клим вспомнил комнату, набитую ненужными вещами.
— Любовь, — повторил Дронов задумчиво и опустив голову. —
Так и
вышло: сначала — целовались, а потом все прочее. Это, брат, пустяковина…
Это
выходило у нее наивно, даже иногда
так трогательно, что Клим находил нужным поощрять ее, на всякий случай, ласковыми улыбками, но думал...
Все чаще и как-то угрюмо Томилин стал говорить о женщинах, о женском, и порою это у него
выходило скандально.
Так, когда во флигеле писатель Катин горячо утверждал, что красота — это правда, рыжий сказал своим обычным тоном человека, который точно знает подлинное лицо истины...
— Томилина я скоро начну ненавидеть, мне уже теперь, иной раз, хочется ударить его по уху. Мне нужно знать, а он учит не верить, убеждает, что алгебра — произвольна, и черт его не поймет, чего ему надо! Долбит, что человек должен разорвать паутину понятий, сотканных разумом, выскочить куда-то, в беспредельность свободы.
Выходит как-то
так: гуляй голым! Какой дьявол вертит ручку этой кофейной мельницы?
— Все равно — откуда. Но
выходит так, что человек не доступен своему же разуму.
— Когда я пою — я могу не фальшивить, а когда говорю с барышнями, то боюсь, что это у меня
выходит слишком просто, и со страха беру неверные ноты. Вы
так хотели сказать?
— Ой, кажется, я вам юбку прожег, — воскликнул Кутузов, отодвигаясь от нее. Марина обернулась, увидела Клима и
вышла в столовую с
таким же багровым лицом, какое было у нее сейчас.
—
Вышло, знаешь,
так, будто в оркестр вскочил чужой музыкант и, ради озорства, задудел не то, что все играют.
— Нервы.
Так вот: в Мариуполе, говорит, вдова, купчиха, за матроса-негра замуж
вышла, негр православие принял и в церкви, на левом клиросе, тенором поет.
— Странный город, — говорила Спивак, взяв Клима под руку и как-то очень осторожно шагая по дорожке сада. —
Такой добродушно ворчливый. Эта воркотня — первое, что меня удивило, как только я
вышла с вокзала. Должно быть, скучно здесь, как в чистилище. Часто бывают пожары? Я боюсь пожаров.
—
Так и умер, не
выходя из тюрьмы. Ужасно.
— У тебя характер учителя, — сказала Лидия с явной досадой и даже с насмешкой, как послышалось Самгину. — Когда ты говоришь: я тебя люблю, это
выходит так, как будто ты сказал: я люблю тебя учить.
Даже для Федосовой он с трудом находил те большие слова, которыми надеялся рассказать о ней, а когда произносил эти слова, слышал, что они звучат сухо, тускло. Но все-таки
выходило как-то
так, что наиболее сильное впечатление на выставке всероссийского труда вызвала у него кривобокая старушка. Ему было неловко вспомнить о надеждах, связанных с молодым человеком, который оставил в памяти его только виноватую улыбку.
Он
вышел в большую комнату, место детских игр в зимние дни, и долго ходил по ней из угла в угол, думая о том, как легко исчезает из памяти все, кроме того, что тревожит. Где-то живет отец, о котором он никогда не вспоминает,
так же, как о брате Дмитрии. А вот о Лидии думается против воли. Было бы не плохо, если б с нею случилось несчастие, неудачный роман или что-нибудь в этом роде. Было бы и для нее полезно, если б что-нибудь согнуло ее гордость. Чем она гордится? Не красива. И — не умна.
«Этот
вышел из игры. И, вероятно, надолго. А — Маракуевы, Поярковы — что они могут сделать против
таких вот? — думал он, наблюдая людей в ресторане. — Мне следует развлечься», — решил он и через несколько минут
вышел на притихшую улицу.
Мутный свет обнаруживал грязноватые облака; завыл гудок паровой мельницы, ему ответил свист лесопилки за рекою, потом засвистело на заводе патоки и крахмала, на спичечной фабрике, а по улице уже звучали шаги людей. Все было
так привычно, знакомо и успокаивало, а обыск — точно сновидение или нелепый анекдот, вроде рассказанного Иноковым. На крыльцо флигеля
вышла горничная в белом, похожая на мешок муки, и сказала, глядя в небо...
Это
вышло так глупо, что Самгин не мог сдержать улыбку, а ротмистр писал пальцем одной руки затейливые узоры, а другою, схватив бороду, выжимал из нее все более курьезные слова...
Самгин
вышел на улицу подавленный, все
вышло не
так, как он представлял, и смутно чувствовалось, что он вел себя неумно, неловко.
Клим ожидал, что жилище студента
так же благоустроено, как сам Прейс, но оказалось, что Прейс живет в небольшой комнатке, окно которой
выходило на крышу сарая; комната тесно набита книгами, в углу — койка, покрытая дешевым байковым одеялом, у двери — трехногий железный умывальник,
такой же, какой был у Маргариты.
—
Так вот — провел недель пять на лоне природы. «Лес да поляны, безлюдье кругом» и
так далее.
Вышел на поляну, на пожог, а из ельника лезет Туробоев. Ружье под мышкой, как и у меня. Спрашивает: «Кажется, знакомы?» — «Ух, говорю, еще как знакомы!» Хотелось всадить в морду ему заряд дроби. Но — запнулся за какое-то но. Культурный человек все-таки, и знаю, что существует «Уложение о наказаниях уголовных». И знал, что с Алиной у него — не
вышло. Ну, думаю, черт с тобой!
— Что-о? — удивленно протянула она. — За что же его жалеть? У него — своя неудача, у меня — своя. Квит. Вот Лида необыкновенного ищет —
выходила бы замуж за него! Нет, серьезно, Клим, купцы — хамоватый народ, это
так, но — интересный!
—
Выходит так, что как будто идеология не стесняла этого человека.
К удивлению Самгина все это кончилось для него не
так, как он ожидал. Седой жандарм и товарищ прокурора
вышли в столовую с видом людей, которые поссорились; адъютант сел к столу и начал писать, судейский, остановясь у окна, повернулся спиною ко всему, что происходило в комнате. Но седой подошел к Любаше и негромко сказал...
—
Так как же это
выходит, что вы, рискуя карьерой, вращаетесь среди людей политически неблагонадежных, антипатичных вам…
Любашу все-таки
выслали из Москвы. Уезжая, она возложила часть своей работы по «Красному Кресту» на Варвару. Самгину это не очень понравилось, но он не возразил, он хотел знать все, что делается в Москве. Затем Любаша нашла нужным познакомить Варвару с Марьей Ивановной Никоновой, предупредив Клима...
Она как будто начинала бредить. Потом вдруг замолкла. Это было
так странно, точно она
вышла из комнаты, и Самгин снова почувствовал холод испуга. Посидев несколько минут, глядя в заостренное лицо ее, послушав дыхание, он удалился в столовую, оставив дверь открытой.
— А — кровью пахнет? — шевеля ноздрями, сказала Анфимьевна, и прежде, чем он успел остановить ее, мягко, как перина, ввалилась в дверь к Варваре. Она
вышла оттуда тотчас же и
так же бесшумно, до локтей ее руки были прижаты к бокам, а от локтей подняты, как на иконе Знамения Абалацкой богоматери, короткие, железные пальцы шевелились, губы ее дрожали, и она шипела...
«Как неловко и брезгливо сказала мать: до этого», — подумал он,
выходя на двор и рассматривая флигель; показалось, что флигель отяжелел, стал ниже, крыша старчески свисла к земле. Стены его излучали тепло, точно нагретый утюг. Клим прошел в сад, где все было празднично и пышно, щебетали птицы, на клумбах хвастливо пестрели цветы. А солнца
так много, как будто именно этот сад был любимым его садом на земле.
— А когда мне было лет тринадцать, напротив нас чинили крышу, я сидела у окна, — меня в тот день наказали, — и мальчишка кровельщик делал мне гримасы. Потом другой кровельщик запел песню, мальчишка тоже стал петь, и —
так хорошо
выходило у них. Но вдруг песня кончилась криком, коротеньким
таким и резким, тотчас же шлепнулось, как подушка, — это упал на землю старший кровельщик, а мальчишка лег животом на железо и распластался, точно не человек, а — рисунок…
— Я тоже не могла уснуть, — начала она рассказывать. — Я никогда не слышала
такой мертвой тишины. Ночью по саду ходила женщина из флигеля, вся в белом, заломив руки за голову. Потом
вышла в сад Вера Петровна, тоже в белом, и они долго стояли на одном месте… как Парки.
— Очень глупо, а — понятно! Митрофанов пьяный — плачет, я — пою, — оправдывался он, крепко и стыдливо закрыв глаза, чтоб удержать слезы. Не открывая глаз, он пощупал спинку стула и осторожно, стараясь не шуметь, сел. Теперь ему не хотелось, чтоб
вышла Варвара, он даже боялся этого, потому что слезы все-таки текли из-под ресниц. И, торопливо стирая их платком, Клим Самгин подумал...
— Ой, нет! — живо сказала Любаша. — Куда им! Они
такие… мудрые. Но там была свадьба; Лида живет у Премировой, и племянница ее
вышла замуж за торговца церковной утварью. Жуткий
такой брак и — по Шопенгауэру: невеста — огромная, красивая
такая, Валкирия; а жених — маленький, лысый, желтый, бородища, как у Варавки, глаза святого, но — крепенький
такой дубок. Ему лет за сорок.
— История, дорогой мой, поставила пред нами задачу:
выйти на берег Тихого океана, сначала — через Маньчжурию, затем, наверняка, через Персидский залив. Да, да — вы не улыбайтесь. И то и другое — необходимо,
так же, как необходимо открыть Черное море. И с этим надобно торопиться, потому что…
— Вообще
выходило у него
так, что интеллигенция — приказчица рабочего класса, не более, — говорил Суслов, морщась, накладывая ложкой варенье в стакан чаю. — «Нет, сказал я ему, приказчики революций не делают, вожди, вожди нужны, а не приказчики!» Вы, марксисты, по дурному примеру немцев, действительно становитесь в позицию приказчиков рабочего класса, но у немцев есть Бебель, Адлер да — мало ли? А у вас —
таких нет, да и не дай бог, чтоб явились… провожать рабочих в Кремль, на поклонение царю…
— Сколько раз я говорила тебе это, — отозвалась Варвара;
вышло так, как будто она окончила его фразу. Самгин посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но не сказал ничего, отметил только, что жена пополнела и, должно быть, от этого шея стала короче у нее.
Чтоб избежать встречи с Поярковым, который снова согнулся и смотрел в пол, Самгин тоже осторожно
вышел в переднюю, на крыльцо. Дьякон стоял на той стороне улицы, прижавшись плечом к столбу фонаря, читая какую-то бумажку, подняв ее к огню; ладонью другой руки он прикрывал глаза. На голове его была необыкновенная фуражка, Самгин вспомнил, что в
таких художники изображали чиновников Гоголя.
И все-таки он был поражен, даже растерялся, когда, шагая в поредевшем хвосте толпы,
вышел на Дворцовую площадь и увидал, что люди впереди его становятся карликами. Не сразу можно было понять, что они падают на колени, падали они
так быстро, как будто невидимая сила подламывала им ноги. Чем дальше по направлению к шоколадной массе дворца, тем более мелкими казались обнаженные головы людей; площадь была вымощена ими, и в хмурое, зимнее небо возносился тысячеголосый рев...
Она тотчас пришла. В сером платье без талии, очень высокая и тонкая, в пышной шапке коротко остриженных волос, она была значительно моложе того, как показалась на улице. Но капризное лицо ее все-таки сильно изменилось, на нем застыла какая-то благочестивая мина, и это делало Лидию похожей на английскую гувернантку, девицу, которая уже потеряла надежду
выйти замуж. Она села на кровать в ногах мужа, взяла рецепт из его рук, сказав...
В
таких воспоминаниях он провел всю ночь, не уснув ни минуты, и
вышел на вокзал в Петербурге полубольной от усталости и уже почти равнодушный к себе.
Он вспомнил это тотчас же,
выйдя на улицу и увидав отряд конных жандармов, скакавших куда-то на тяжелых лошадях, — вспомнил, что подозрение или уверенность Никоновой не обидело его,
так же, как не обидело предложение полковника Васильева. Именно тогда он чувствовал себя
так же странно, как чувствует сейчас, — в состоянии, похожем на испуг пред собою.
— Знаете, это все-таки — смешно!
Вышли на улицу, устроили драку под окнами генерал-губернатора и ушли, не предъявив никаких требований. Одиннадцать человек убито, тридцать два — ранено. Что же это? Где же наши партии? Где же политическое руководство массами, а?
«Поярков», — признал Клим, входя в свою улицу. Она встретила его шумом работы,
таким же, какой он слышал вчера. Самгин пошел тише, пропуская в памяти своей жильцов этой улицы, соображая: кто из них может строить баррикаду? Из-за угла
вышел студент, племянник акушерки, которая раньше жила в доме Варвары, а теперь — рядом с ним.
Нуте-с, — наши сведения
такие:
вышло семь сборных отрядов, солдаты и черная сотня.
Самгин вынул из кармана брюк часы, они показывали тридцать две минуты двенадцатого. Приятно было ощущать на ладони вескую теплоту часов. И вообще все было как-то необыкновенно, приятно-тревожно. В небе тает мохнатенькое солнце медового цвета. На улицу
вышел фельдшер Винокуров с железным измятым ведром, со скребком, посыпал лужу крови золою, соскреб ее снова в ведро. Сделал он это
так же быстро и просто, как просто и быстро разыгралось все необыкновенное и страшное на этом куске улицы.
–…действовать организованно,
так у нас ни черта не
выйдет. Не успел, говоришь? Надо было успеть, товарищ Калитин…
Такие неуспехи…
Когда он
вышел в столовую, Настя резала хлеб на доске буфета с
такой яростью, как однажды Анфимьевна — курицу: нож был тупой, курица, не желая умирать, хрипела, билась.
Раза два, вечерами, Самгин
выходил подышать на улицу, и ему показалось, что знакомые обыватели раскланиваются с ним не все, не
так почтительно, как раньше, и смотрят на него с
такой неприязнью, как будто он жестоко обыграл их в преферанс.
Выходит так, что ее, Любашу, убить можно, она — действует сознательно, — сама же она, как таковая, не имеет права убивать нападающую сволочь.
— И
выходило у него
так, как будто революция началась потому, что француженки вели себя нескромно.