Неточные совпадения
У него была привычка беседовать
с самим собою вслух. Нередко, рассказывая историю, он задумывался на минуту, на две, а помолчав, начинал говорить очень тихо и непонятно. В такие минуты Дронов толкал Клима ногою и, подмигивая на учителя левым глазом, более беспокойным, чем правый, усмехался кривенькой
усмешкой; губы Дронова были рыбьи, тупые, жесткие, как хрящи. После урока Клим спрашивал...
Томилин усмехнулся и вызвал сочувственную
усмешку Клима; для него становился все более поучительным независимый человек, который тихо и упрямо, ни
с кем не соглашаясь, умел говорить четкие слова, хорошо ложившиеся в память.
Обычные, многочисленные романы гимназистов
с гимназистками вызывали у него только снисходительную
усмешку; для себя он считал такой роман невозможным, будучи уверен, что юноша, который носит очки и читает серьезные книги, должен быть смешон в роли влюбленного.
Эти размышления позволяли Климу думать о Макарове
с презрительной
усмешкой, он скоро уснул, а проснулся, чувствуя себя другим человеком, как будто вырос за ночь и выросло в нем ощущение своей значительности, уважения и доверия к себе. Что-то веселое бродило в нем, даже хотелось петь, а весеннее солнце смотрело в окно его комнаты как будто благосклонней, чем вчера. Он все-таки предпочел скрыть от всех новое свое настроение, вел себя сдержанно, как всегда, и думал о белошвейке уже ласково, благодарно.
Самгин нашел его
усмешку нелестной для брата. Такие снисходительные и несколько хитренькие усмешечки Клим нередко ловил на бородатом лице Кутузова, но они не будили в нем недоверия к студенту, а только усиливали интерес к нему. Все более интересной становилась Нехаева, но смущала Клима откровенным и торопливым стремлением найти в нем единомышленника. Перечисляя ему незнакомые имена французских поэтов, она говорила — так, как будто делилась
с ним тайнами, знать которые достоин только он, Клим Самгин.
— А я — не понимаю, — продолжала она
с новой, острой
усмешкой. — Ни о себе, ни о людях — не понимаю. Я не умею думать… мне кажется. Или я думаю только о своих же думах. В Москве меня познакомили
с одним сектантом, простенький такой, мордочка собаки. Он качался и бормотал...
С легкой
усмешкой на кривых губах, поглаживая темный пух на подбородке, Дронов заговорил добродушнее...
Самгин молча соглашался
с ним, находя, что хвастливому шуму тщеславной Москвы не хватает каких-то важных нот. Слишком часто и бестолково люди ревели ура, слишком суетились, и было заметно много неуместных шуточек,
усмешек. Маракуев, зорко подмечая смешное и глупое, говорил об этом Климу
с такой радостью, как будто он сам, Маракуев, создал смешное.
— О Ходынке? Нет. Я — не слышал ничего, — ответил Клим и, вспомнив, что он, думая о царе, ни единого раза не подумал о московской катастрофе, сказал
с иронической
усмешкой...
— Вот какой ты… практический мужчина! — сказала она, посмотрев на него
с нехорошей
усмешкой, и эта
усмешка разрешила ему спросить ее...
Его глаза
с неподвижными зрачками взглянули в лицо Клима вызывающе, пухлые и яркие губы покривились задорной
усмешкой, он облизал их языком длинным и тонким, точно у собаки.
— Ну, знаете, вы, кажется, тоже, — перебила его Татьяна и, после паузы, договорила
с неприятной
усмешкой: — Тоже неизвестно кто!
Вечером, в день, когда он приехал домой, явился Митрофанов и сказал
с натянутой
усмешкой...
Растерянная
усмешка соскользнула
с лица Митрофанова, он шумно вздохнул и оживился, выпрямился, говоря...
Вечером собралось человек двадцать; пришел большой, толстый поэт, автор стихов об Иуде и о том, как сатана играл в карты
с богом; пришел учитель словесности и тоже поэт — Эвзонов, маленький, чернозубый человек,
с презрительной
усмешкой на желтом лице; явился Брагин, тоже маленький, сухой, причесанный под Гоголя, многоречивый и особенно неприятный тем, что всесторонней осведомленностью своей о делах человеческих он заставлял Самгина вспоминать себя самого, каким Самгин хотел быть и был лет пять тому назад.
Но
усмешка не изгнала из памяти эту формулу, и
с нею он приехал в свой город, куда его потребовали Варавкины дела и где — у доктора Любомудрова — он должен был рассказать о Девятом января.
Пред глазами плавало серое лицо,
с кривенькой
усмешкой тонких, темных губ, указательный палец, касавшийся пола.
Марина стерла платком
усмешку с губ и вздохнула.
Вечером он все-таки не очень охотно шагал к Дронову, — смущала возможность встречи
с Тагильским. Он не мог забыть, что, увидав Тагильского у Дронова, постыдно испугался чего-то и несколько отвратительных секунд соображал: подойти к Тагильскому или не нужно? Но Тагильский сам подошел, кругленький, щеголевато одетый,
с добродушной
усмешкой на красной роже.
Харламов
с явным изумлением выкатил глаза, горбоносое лицо его густо покраснело, несколько секунд он молчал, облизывая губы, а затем обнаружил свою привычку к легкой клоунаде: шаркнул ногой по земле, растянул лицо уродливой
усмешкой, поклонился и сказал...
Память Клима Самгина подсказала ему слова Тагильского об интеллигенте в третьем поколении, затем о картинах жизни Парижа, как он наблюдал ее
с высоты третьего этажа. Он усмехнулся и, чтоб скрыть
усмешку от глаз Дронова, склонил голову, снял очки и начал протирать стекла.