Неточные совпадения
—
Ну, да! Ты подумай: вот он влюбится в какую-нибудь девочку, и ему нужно будет рассказать все о себе,
а —
как же расскажешь, что высекли?
— Н-ну… Ему нужно хорошо одеваться, носить особенную шляпу. С тросточкой ходить.
А то —
как же девицы? Главное, брат, девицы.
А они любят, чтобы с тросточкой, с саблей, со стихами.
— Н-ну-с, Иван Акимыч, так
как же,
а? Продали лесопилку?
— Совсем
как безумный. Да и все с ума сошли.
Как будто конца света ждут.
А город — точно разграблен, из окошек все вышвырнуто, висит. И все — безжалостные.
Ну, что орут?
Какой же это праздник? Это — безумство.
— Вообразить не могла, что среди вашего брата есть такие… милые уроды. Он перелистывает людей, точно книги. «Когда
же мы венчаемся?» — спросила я. Он так удивился, что я почувствовала себя калуцкой дурой. «Помилуй, говорит,
какой же я муж, семьянин?» И я сразу поняла: верно,
какой он муж?
А он — еще: «Да и ты, говорит, разве ты для семейной жизни с твоими данными?» И это верно, думаю.
Ну, конечно, поплакала. Выпьем.
Какая это прелесть, рябиновая!
—
Ну, да!
А — что
же?
А чем иным,
как не идеализмом очеловечите вы зоологические инстинкты? Вот вы углубляетесь в экономику, отвергаете необходимость политической борьбы, и народ не пойдет за вами, за вульгарным вашим материализмом, потому что он чувствует ценность политической свободы и потому что он хочет иметь своих вождей, родных ему и по плоти и по духу,
а вы — чужие!
— Я — не понимаю: к чему этот парад? Ей-богу, право, не знаю — зачем? Если б, например, войска с музыкой… и чтобы духовенство участвовало, хоругви, иконы и — вообще — всенародно,
ну, тогда — пожалуйста!
А так, знаете, что
же получается? Раздробление
как будто. Сегодня — фабричные, завтра — приказчики пойдут или, скажем, трубочисты, или еще кто,
а — зачем, собственно? Ведь вот
какой вопрос поднимается! Ведь не на Ходынское поле гулять пошли, вот что-с…
—
Ну, что уж… Вот, Варюша-то… Я ее
как дочь люблю, монахини на бога не работают,
как я на нее,
а она меня за худые простыни воровкой сочла. Кричит, ногами топала, там — у черной сотни, у быка этого. Каково мне? Простыни-то для раненых. Прислуга бастовала,
а я — работала, милый! Думаешь — не стыдно было мне? Опять
же и ты, — ты вот здесь, тут — смерти ходят,
а она ушла, да-а!
— Ты — что
же — болван, забыл, что магазин запирать надобно?
А тебе
какое дело?
Ну — не поймали,
а — тебе что?
— Вскоре после венца он и начал уговаривать меня: «Если хозяин попросит, не отказывай ему, я не обижусь,
а жизни нашей польза будет», — рассказывала Таисья, не жалуясь, но
как бы издеваясь. —
А они — оба приставали — и хозяин и зять его.
Ну, что
же? — крикнула она, взмахнув головой, и кошачьи глаза ее вспыхнули яростью. — С хозяином я валялась по мужеву приказу,
а с зятем его — в отместку мужу…
—
Ну, что
же я сделаю, если ты не понимаешь? — отозвалась она, тоже
как будто немножко сердясь. —
А мне думается, что все очень просто: господа интеллигенты почувствовали, что некоторые излюбленные традиции уже неудобны, тягостны и что нельзя жить, отрицая государство,
а государство нестойко без церкви,
а церковь невозможна без бога,
а разум и вера несоединимы.
Ну, и получается иной раз, в поспешных хлопотах реставрации, маленькая, противоречивая чепуха.
— Еще лучше! — вскричала Марина, разведя руками, и, захохотав, раскачиваясь, спросила сквозь смех: — Да — что ты говоришь, подумай! Я буду говорить с ним — таким — о тебе!
Как же ты сам себя ставишь? Это все мизантропия твоя.
Ну — удивил!
А знаешь, это — плохо!
— Ага.
Ну, что
же? Красивую вещь — приятно испортить. Красивых убивают более часто, чем уродов. Но убивают мужья, любовники и,
как правило, всегда с фасада: в голову, в грудь, живот,
а тут убили с фасада на двор — в затылок. Это тоже принято, но в целях грабежа,
а в данном случае — наличие грабежа не установлено. В этом видят — тайну.
А на мой взгляд — тайны нет,
а есть трус!
—
Ну,
а —
какой же иной смысл? Защита униженных и оскорбленных, утверждение справедливости? Это рекомендуется профессорами на факультетских лекциях, но,
как вы знаете, практического значения не может иметь.
— Кутили у «Медведя» в отдельном кабинете, и один уездный предводитель дворянства сказал, что он за полную передачу земли крестьянам. «Надобно отдать им землю даром!» — «
А у вас есть земля?» — «
Ну,
а —
как же? Но — заложена и перезаложена, так что банк продает ее с аукциона.
А я могу сделать себе карьеру в Думе, я неплохой оратор». Смешно?
— Что
же вы намерены делать с вашим сахаром? Ой, извините, это — не вы. То есть вы — не тот… Вы — по
какому поводу? Ага! Беженцы.
Ну вот и я тоже. Командирован из Орла. Беженцев надо к нам направлять, вообще — в центр страны. Но — вагонов не дают,
а пешком они, я думаю, перемерзнут,
как гуси. Что
же мы будем делать?
— Значит, я — гость. И все мы, братцы, гости. Так.
Ну,
а —
какое же угощение нам? Гости — однако — не нищие, верно? Мы — нищие? Никогда! Сами подаем нищим, ежели копейка есть. Мы — рабочие, рабочая сила… Вот нас угощают войной…
—
Ну,
а —
как же? Антик вор…
—
А меня, батенька, привезли на грузовике, да-да! Арестовали, черт возьми! Я говорю: «Послушайте, это… это нарушение закона, я, депутат, неприкосновенен». Какой-то студентик, мозгляк, засмеялся: «
А вот мы, говорит, прикасаемся!» Не без юмора сказал,
а? С ним — матрос, эдакая, знаете, морда: «Неприкосновенный? — кричит. —
А наши депутаты, которых в каторгу закатали, — прикосновенны?»
Ну, что ему ответишь? Он
же — мужик, он ничего не понимает…
Неточные совпадения
―
Ну,
как же!
Ну, князь Чеченский, известный.
Ну, всё равно. Вот он всегда на бильярде играет. Он еще года три тому назад не был в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз,
а швейцар наш… ты знаешь, Василий?
Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот и спрашивает князь Чеченский у него: «
ну что, Василий, кто да кто приехал?
А шлюпики есть?»
А он ему говорит: «вы третий». Да, брат, так-то!
—
А, и вы тут, — сказала она, увидав его. —
Ну, что ваша бедная сестра? Вы не смотрите на меня так, — прибавила она. — С тех пор
как все набросились на нее, все те, которые хуже ее во сто тысяч раз, я нахожу, что она сделала прекрасно. Я не могу простить Вронскому, что он не дал мне знать, когда она была в Петербурге. Я бы поехала к ней и с ней повсюду. Пожалуйста, передайте ей от меня мою любовь.
Ну, расскажите
же мне про нее.
— Да что
же в воскресенье в церкви? Священнику велели прочесть. Он прочел. Они ничего не поняли, вздыхали,
как при всякой проповеди, — продолжал князь. — Потом им сказали, что вот собирают на душеспасительное дело в церкви,
ну они вынули по копейке и дали.
А на что — они сами не знают.
— Что ты! Вздор
какой! Это ее манера….
Ну давай
же, братец, суп!… Это ее манера, grande dame, [важной дамы,] — сказал Степан Аркадьич. — Я тоже приеду, но мне на спевку к графине Бониной надо.
Ну как же ты не дик? Чем
же объяснить то, что ты вдруг исчез из Москвы? Щербацкие меня спрашивали о тебе беспрестанно,
как будто я должен знать.
А я знаю только одно: ты делаешь всегда то, что никто не делает.
—
Ну, уж извини меня. Ты знаешь, для меня все женщины делятся на два сорта… то есть нет… вернее: есть женщины, и есть… Я прелестных падших созданий не видал и не увижу,
а такие,
как та крашеная Француженка у конторки, с завитками, — это для меня гадины, и все падшие — такие
же.