Неточные совпадения
Споры с Марьей Романовной кончились тем,
что однажды утром она ушла со двора вслед за возом своих вещей, ушла, не простясь
ни с кем, шагая величественно, как всегда, держа в одной руке саквояж с инструментами, а другой прижимая
к плоской груди черного, зеленоглазого кота.
— Вот уж почти два года
ни о
чем не могу думать, только о девицах.
К проституткам идти не могу, до этой степени еще не дошел. Тянет
к онанизму, хоть руки отрубить. Есть, брат, в этом влечении что-то обидное до слез, до отвращения
к себе. С девицами чувствую себя идиотом. Она мне о книжках, о разных поэзиях, а я думаю о том, какие у нее груди и
что вот поцеловать бы ее да и умереть.
Вопрос этот, не пуская
к Маргарите, не позволял думать
ни о
чем, кроме нее.
Клим согласно кивнул головой. Когда он не мог сразу составить себе мнения о человеке, он чувствовал этого человека опасным для себя. Таких, опасных, людей становилось все больше, и среди них Лидия стояла ближе всех
к нему. Эту близость он сейчас ощутил особенно ясно, и вдруг ему захотелось сказать ей о себе все, не утаив
ни одной мысли, сказать еще раз,
что он ее любит, но не понимает и чего-то боится в ней. Встревоженный этим желанием, он встал и простился с нею.
— Милая, — прошептал Клим в зеркало, не находя в себе
ни радости,
ни гордости, не чувствуя,
что Лидия стала ближе ему, и не понимая, как надобно вести себя,
что следует говорить. Он видел,
что ошибся, — Лидия смотрит на себя не с испугом, а вопросительно, с изумлением. Он подошел
к ней, обнял.
— Неплохо было затеяно, — сказал Иноков и толкнул его локтем. — Нет, серьезно; я верю,
что люди будут творить чудеса, иначе — жизнь
ни гроша не стоит и все надобно послать
к черту! Все эти домики, фонарики, тумбочки…
Как-то в праздник, придя
к Варваре обедать, Самгин увидал за столом Макарова. Странно было видеть,
что в двуцветных вихрах медика уже проблескивают серебряные нити, особенно заметные на висках. Глаза Макарова глубоко запали в глазницы, однако он не вызывал впечатления человека нездорового и преждевременно стареющего. Говорил он все о том же — о женщине — и, очевидно, не мог уже говорить
ни о
чем другом.
Варвара, сказав,
что она устала, скрылась в комнату, отведенную ей; Самгин тоже ушел
к себе и долго стоял у окна,
ни о
чем не думая, глядя, как черные клочья облаков нерешительно гасят звезды.
— Нет, — сказал Иноков, отрицательно тряхнув головой. — И
к эсдекам не тянет. Беки, меки — не умещается это
ни в душе,
ни в голове моей. Должно быть — анархист,
что ли…
«Макаров утверждает,
что отношения с женщиной требуют неограниченной искренности со стороны мужчины», — думал он, отвернувшись
к стене, закрыв глаза, и не мог представить себе, как это можно быть неограниченно искренним с Дуняшей, Варварой. Единственная женщина, с которой он был более откровенным,
чем с другими, это — Никонова, но это потому,
что она никогда,
ни о
чем не выспрашивала.
«В ней действительно есть много простого, бабьего. Хорошего, дружески бабьего», — нашел он подходящие слова. «Завтра уедет…» — скучно подумал он, допил вино, встал и подошел
к окну. Над городом стояли облака цвета красной меди, очень скучные и тяжелые. Клим Самгин должен был сознаться,
что ни одна из женщин не возбуждала в нем такого волнения, как эта — рыжая. Было что-то обидное в том,
что неиспытанное волнение это возбуждала женщина, о которой он думал не лестно для нее.
— В конце концов — все сводится
к той или иной системе фраз, но факты не укладываются
ни в одну из них. И —
что можно сказать о себе, кроме: «Я видел то, видел это»?
Отношение
к этой женщине не определялось. Раздражали неприятная ее самоуверенность и властность, раздражало и то,
что она заставила высказаться. Последнее было особенно досадно. Самгин знал,
что он никогда еще и
ни с кем не говорил так, как с нею.
Было приятно,
что Безбедов так легко понятен, не требует настороженности в отношении
к нему, весь — налицо и не расспрашивает
ни о
чем, как это делает его чрезмерно интересная тетушка, которую он, кажется, не очень любит.
Держа в одной руке щетку, приглаживая пальцами другой седоватые виски, он минуты две строго рассматривал лицо свое,
ни о
чем не думая, прислушиваясь
к себе. Лицо казалось ему значительным и умным. Несколько суховатое, но тонкое лицо человека, который не боится мыслить свободно и органически враждебен всякому насилию над независимой мыслью, всем попыткам ограничить ее.
— У Тагильского оказалась жена, да — какая! — он закрыл один глаз и протяжно свистнул. — Стиль модерн,
ни одного естественного движения, говорит голосом умирающей. Я попал
к ней по объявлению: продаются книги. Книжки, брат, замечательные. Все наши классики, переплеты от Шелля или Шнелля, черт его знает! Семьсот целковых содрала. Я сказал ей,
что был знаком с ее мужем, а она спросила: «Да?» И — больше
ни звука о нем, стерва!
— Да я… не знаю! — сказал Дронов, втискивая себя в кресло, и заговорил несколько спокойней, вдумчивее: — Может — я не радуюсь, а боюсь. Знаешь, человек я пьяный и вообще
ни к черту не годный, и все-таки — не глуп. Это, брат, очень обидно — не дурак, а никуда не годен. Да. Так вот, знаешь, вижу я всяких людей, одни делают политику, другие — подлости, воров развелось до того много,
что придут немцы, а им грабить нечего! Немцев — не жаль, им так и надо, им в наказание — Наполеонов счастье. А Россию — жалко.
— Они меня пугают, — бросив папиросу в полоскательницу, обратилась Елена
к Самгину. — Пришли и говорят: солдаты
ни о
чем, кроме земли, не думают, воевать — не хотят, и у нас будет революция.
—
Что ты — спал? — хрипло спросил Дронов, задыхаясь, кашляя; уродливо толстый, с выпученным животом, он, расстегивая пальто, опустив
к ногам своим тяжелый пакет, начал вытаскивать из карманов какие-то свертки, совать их в руки Самгина. — Пища, — объяснил он, вешая пальто. — Мне эта твоя толстая дурында сказала,
что у тебя
ни зерна нет.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался
к ней,
к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет
ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит //
К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И
что ей душу
ни смутило, // Как сильно
ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Все,
что ни есть, все,
что ни видит он: и лавчонка против его окон, и голова старухи, живущей в супротивном доме, подходящей
к окну с коротенькими занавесками, — все ему гадко, однако же он не отходит от окна.
Какое
ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет говорить,
что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все,
что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и
к какой Аграфене Ивановне наведывается, и
что любит покушать.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши,
что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась
ни о
чем,
что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути
к помещику Собакевичу, на
что старуха сказала,
что и не слыхивала такого имени и
что такого помещика вовсе нет.