Неточные совпадения
Туробоев, холодненький, чистенький и вежливый, тоже смотрел на Клима, прищуривая темные, неласковые глаза, — смотрел вызывающе. Его слишком красивое лицо особенно сердито морщилось, когда Клим подходил к Лидии, но девочка разговаривала с Климом небрежно, торопливо, притопывая
ногами и глядя в ту сторону, где Игорь. Она все более плотно срасталась с Туробоевым, ходили они взявшись за руки; Климу казалось, что, даже увлекаясь игрою, они играют друг для друга,
не видя,
не чувствуя никого больше.
Не поднимая головы, Клим посмотрел вслед им. На
ногах Дронова старенькие сапоги с кривыми каблуками, на голове — зимняя шапка, а Томилин — в длинном, до пят, черном пальто, в шляпе с широкими полями. Клим усмехнулся, найдя, что костюм этот очень характерно подчеркивает странную фигуру провинциального мудреца.
Чувствуя себя достаточно насыщенным его философией, он
не ощутил желания посетить Томилина и с неудовольствием подумал о неизбежной встрече с Дроновым.
«Болван», — мысленно выругался Самгин и вытащил руку свою из-под локтя спутника, но тот, должно быть,
не почувствовал этого, он шел, задумчиво опустив голову, расшвыривая
ногою сосновые шишки. Клим пошел быстрее.
Он весь день прожил под впечатлением своего открытия, бродя по лесу,
не желая никого видеть, и все время видел себя на коленях пред Лидией, обнимал ее горячие
ноги,
чувствовал атлас их кожи на губах, на щеках своих и слышал свой голос: «Я тебя люблю».
Климу стало неловко. От выпитой водки и странных стихов дьякона он вдруг
почувствовал прилив грусти: прозрачная и легкая, как синий воздух солнечного дня поздней осени, она,
не отягощая, вызывала желание говорить всем приятные слова. Он и говорил, стоя с рюмкой в руках против дьякона, который, согнувшись, смотрел под
ноги ему.
Самгин
почувствовал себя на крепких
ногах. В слезах Маракуева было нечто глубоко удовлетворившее его, он видел, что это слезы настоящие и они хорошо объясняют уныние Пояркова, утратившего свои аккуратно нарубленные и твердые фразы, удивленное и виноватое лицо Лидии, закрывшей руками гримасу брезгливости, скрип зубов Макарова, — Клим уже
не сомневался, что Макаров скрипел зубами, должен был скрипеть.
— Это — неправда! — гневно возразил Клим,
чувствуя, что у него дрожат
ноги. — Ты ни слова
не говорила мне… впервые слышу! Что ты делаешь? — возмущенно спросил он.
Он понимал, что обыск
не касается его,
чувствовал себя спокойно, полусонно. У двери в прихожую сидел полицейский чиновник, поставив шашку между
ног и сложив на эфесе очень красные кисти рук, дверь закупоривали двое неподвижных понятых. В комнатах, позванивая шпорами, рылись жандармы, передвигая мебель, снимая рамки со стен; во всем этом для Самгина
не было ничего нового.
Самгин тоже сел, у него задрожали
ноги, он уже
чувствовал себя испуганным. Он слышал, что жандарм говорит о «Манифесте», о том, что народники мечтают о тактике народовольцев, что во всем этом трудно разобраться,
не имея точных сведений, насколько это слова, насколько — дело, а разобраться нужно для охраны юношества, пылкого и романтического или безвольного, политически малограмотного.
— Хочу, чтоб ты меня устроил в Москве. Я тебе писал об этом
не раз, ты —
не ответил. Почему? Ну — ладно! Вот что, — плюнув под
ноги себе, продолжал он. — Я
не могу жить тут.
Не могу, потому что
чувствую за собой право жить подло. Понимаешь? А жить подло —
не сезон. Человек, — он ударил себя кулаком в грудь, — человек дожил до того, что начинает
чувствовать себя вправе быть подлецом. А я —
не хочу! Может быть, я уже подлец, но — больше
не хочу… Ясно?
Когда Самгин, все более застывая в жутком холоде, подумал это — память тотчас воскресила вереницу забытых фигур: печника в деревне, грузчика Сибирской пристани, казака, который сидел у моря, как за столом, и чудовищную фигуру кочегара у Троицкого моста в Петербурге. Самгин сел и, схватясь руками за голову, закрыл уши. Он видел, что Алина сверкающей рукой гладит его плечо, но
не чувствовал ее прикосновения. В уши его все-таки вторгался шум и рев. Пронзительно кричал Лютов, топая
ногами...
«Уже решила», — подумал Самгин. Ему
не нравилось лицо дома,
не нравились слишком светлые комнаты, возмущала Марина. И уже совсем плохо
почувствовал он себя, когда прибежал, наклоня голову, точно бык, большой человек в теплом пиджаке, подпоясанном широким ремнем, в валенках, облепленный с головы до
ног перьями и сенной трухой. Он схватил руки Марины, сунул в ее ладони лохматую голову и, целуя ладони ее, замычал.
После двух рюмок золотистой настойки Клим Иванович
почувствовал, что у него отяжелел язык,
ноги как будто отнялись,
не двигаются.
Неточные совпадения
Он стряхнул так, что Чичиков
почувствовал удар сапога в нос, губы и округленный подбородок, но
не выпустил сапога и еще с большей силой держал
ногу в своих объятьях.
В этом месте новый Виргилий
почувствовал такое благоговение, что никак
не осмелился занести туда
ногу и поворотил назад, показав свою спину, вытертую, как рогожка, с прилипнувшим где-то куриным пером.
Селифан, прерванный тоже на самой середине речи, смекнул, что, точно,
не нужно мешкать, вытащил тут же из-под козел какую-то дрянь из серого сукна, надел ее в рукава, схватил в руки вожжи и прикрикнул на свою тройку, которая чуть-чуть переступала
ногами, ибо
чувствовала приятное расслабление от поучительных речей.
Он
не чувствовал, стоит ли он на
ногах.
Катерина Ивановна нарочно положила теперь пригласить эту даму и ее дочь, которых «
ноги она будто бы
не стоила», тем более что до сих пор, при случайных встречах, та высокомерно отвертывалась, — так вот, чтобы знала же она, что здесь «благороднее мыслят и
чувствуют и приглашают,
не помня зла», и чтобы видели они, что Катерина Ивановна и
не в такой доле привыкла жить.