— Да я… не знаю! — сказал Дронов, втискивая себя в кресло, и заговорил несколько спокойней, вдумчивее: — Может — я не радуюсь, а боюсь. Знаешь, человек я пьяный и вообще ни к черту не годный, и все-таки — не глуп. Это, брат, очень обидно —
не дурак, а никуда не годен. Да. Так вот, знаешь, вижу я всяких людей, одни делают политику, другие — подлости, воров развелось до того много, что придут немцы, а им грабить нечего! Немцев — не жаль, им так и надо, им в наказание — Наполеонов счастье. А Россию — жалко.
Неточные совпадения
— Ослеп,
дурак, — ответила Рита и, вздохнув,
не пожелала больше отвечать на дальнейшие расспросы Клима, а предложила...
— Возвратиться в
дураки, — это
не плохо сказано. Я думаю, что это неизбежно для нас, отправимся ли мы от Льва Толстого или от Николая Михайловского.
— Э-эх,
не попа-ал! Миколка, дьявол, что ж ты его веслом
не ошарашил, а? Веслом-то,
дурак! По башке бы, а? Осрамил ты меня, морда-а!
Но
не тем сечением обычным,
Как секут повсюду
дураков,
А таким, какое счел приличным
Николай Иваныч Пирогов…
— Да
не Оси-лин,
дурак, а — Оси-нин!
Не — люди, а — наш…
«Этот
дурак все-таки
не потерял надежды видеть меня шпионом. Долганов, несомненно, удрал. Против меня у жандарма, наверное, ничего нет, кроме желания сделать из меня шпиона».
— Выпустили меня третьего дня, и я все еще
не в себе. На родину, — а где у меня родина,
дураки! Через четыре дня должна ехать, а мне совершенно необходимо жить здесь. Будут хлопотать, чтоб меня оставили в Москве, но…
— Такого
дурака, каков здешний житель, — нигде
не найдете! Губернатора бы нам с плетью в руке, а то — Тимофея Степановича Варавку в городские головы, он бы и песок в камень превратил.
— Уже один раз испортили игру,
дураки, — говорил он, отпирая замок обшитой кожею корзины. — Если б
не это чертово Первое марта, мы бы теперь держали Европу за рога…
— Какой же ты, сукинов сын, преступник, — яростно шептал он. — Ты же —
дурак и… и ты во сне живешь, ты — добрейший человек, ведь вот ты что! Воображаешь ты, дурья башка! Паяц ты, актеришка и самозванец, а
не преступник!
Не Р-рокамболь, врешь! Тебе, сукинов сын, до Рокамболя, как петуху до орла. И виновен ты в присвоении чужого звания, а
не в краже со взломом, дур-рак!
— Был проповедник здесь, в подвале жил, требухой торговал на Сухаревке. Учил: камень —
дурак, дерево —
дурак, и бог —
дурак! Я тогда молчал. «Врешь, думаю, Христос — умен!» А теперь — знаю: все это для утешения! Все — слова. Христос тоже — мертвое слово. Правы отрицающие, а
не утверждающие. Что можно утверждать против ужаса? Ложь. Ложь утверждается. Ничего нет, кроме великого горя человеческого. Остальное — дома, и веры, и всякая роскошь, и смирение — ложь!
— Нет! — крикнул Дронов. — Честному человеку —
не предложат! Тебе — предлагали? Ага! То-то! Нет, он знал, с кем говорит, когда говорил со мной, негодяй! Он почувствовал: человек обозлен, ну и… попробовал. Поторопился,
дурак! Я, может быть, сам предложил бы…
— Замечательно Туробоев рассказывал о попишке этом, о Гапошке. Сорвался поп,
дурак,
не по голосу ноту взял.
Не тех поднял на ноги…
— Солдат
дураком не бывает. А вы — царю-отечеству изменники, и доля вам…
— Он —
дурак. Всегда —
дурак: стоя, сидя, лежа. Вот эдаких надобно пороть… даже расстреливать надобно, —
не дыми,
не воняй,
дурак!
«
Дурак, — по-русски, широко; по глупости несколько навязчив, но
не нахал и добродушен», — определил Самгин и почти ежедневно убеждался, что определил правильно.
—
Дурак надутый, а хочет быть жуликом. Либерал, а — чего добиваются либералы? Права быть консерваторами. Думают, что это
не заметно в них! А ведь добьются своего, — как думаешь?
— Пусти,
дурак, — тоже негромко пробормотала Дуняша, толкнула его плечом. — Ничего
не понимают, — прибавила она, протаскивая Самгина в дверь. В комнате у окна стоял человек в белом с сигарой в зубах, другой, в черном, с галунами, сидел верхом на стуле, он строго спросил...
—
Не выношу кротких! Сделать бы меня всемирным Иродом, я бы как раз объявил поголовное истребление кротких, несчастных и любителей страдания.
Не уважаю кротких! Плохо с ними, неспособные они, нечего с ними делать.
Не гуманный я человек, я как раз железо произвожу, а — на что оно кроткому? Сказку Толстого о «Трех братьях» помните? На что
дураку железо, ежели он обороняться
не хочет? Избу кроет соломой, землю пашет сохой, телега у него на деревянном ходу, гвоздей потребляет полфунта в год.
Однако я понимаю: революцию на сучок
не повесить, а Столыпин — весьма провинциальный
дурак: он бы сначала уступил, а потом понемножку отнял, как делают умные хозяева.
Вспомнилось, как однажды у Прейса Тагильский холодно и жестко говорил о государстве как органе угнетения личности, а когда Прейс докторально сказал ему: «Вы шаржируете» — он ответил небрежно: «Это история шаржирует». Стратонов сказал: «Ирония ваша — ирония нигилиста». Так же небрежно Тагильский ответил и ему: «Ошибаетесь, я
не иронизирую. Однако нахожу, что человек со вкусом к жизни
не может прожевать действительность,
не сдобрив ее солью и перцем иронии. Учит — скепсис, а оптимизм воспитывает
дураков».
— Я —
не лгу! Я жить хочу. Это — ложь?
Дурак! Разве люди лгут, если хотят жить? Ну? Я — богатый теперь, когда ее убили. Наследник. У нее никого нет. Клим Иванович… — удушливо и рыдая закричал он. Голос Тагильского заглушил его...
Спрашиваю: «Нашли что-нибудь интересное?» Он хотел встать, ноги у него поехали под стол, шлепнулся в кресло и, подняв руки вверх, объявил: «Я —
не вор!» — «Вы, говорю,
дурак.
— Однако купцы слушали его, точно он им рассказывал об операциях министерства финансов. Конечно, удивление невежд — стоит дешево, но — интеллигенция-то как испугалась, Самгин, а? — спросил он, раздвинув рот, обнажив желтые зубы. — Я
не про Аркашку, он —
дурак,
дураки ничего
не боятся, это по сказкам известно. Я вообще про интеллигентов. Испугались. Литераторы как завыли, а?
—
Не хочется оказаться в
дураках.
— Прошу
не сопротивляться. Всем известно, кто у нас
дурак!»
— Я в политике ни черта
не смыслю, но вы, милый мой, превосходно отделали их… А этот Платон — вы ему
не верьте. Он —
дурак, но хитрый. И — сластоежка. Идемте, сейчас я буду развлекать публику.
— Вы —
не обижайтесь, я тоже
дурак. На деле Зотовой я мог бы одним ударом сделать карьеру.
— Заместо того, чтоб нас,
дураков, учить, — шел бы на войну, под пули, уговаривать, чтоб
не дрались…
— Ты бы,
дурак, молчал,
не путался в разговор старших-то. Война —
не глупость. В пятом году она вон как народ расковыряла. И теперь, гляди, то же будет… Война — дело страшное…
— Обнажаю, обнажаю, — пробормотал поручик, считая деньги. — Шашку и Сашку, и Машку, да, да! И
не иду, а — бегу. И — кричу. И размахиваю шашкой. Главное: надобно размахивать, двигаться надо! Я, знаете, замечательные слова поймал в окопе, солдат солдату эдак зверски крикнул: «Что ты,
дурак, шевелишься, как живой?»
Деревенски мужики —
Хамы, свиньи,
дураки.
Эх, — ка́лина, эх, — ма́лина.
Пальцы режут, зубы рвут.
В службу царскую нейдут.
Не хочут! Калина, ой — малина.