Любили и за то, что Дмитрий умел, как-то неожиданно и
на зависть Клима, овладевать вниманием детей, рассказывая им о гнездах птиц, о норах, о логовищах зверей, о жизни пчел и ос.
Не нравилась ему игла Петропавловской крепости и ангел, пронзенный ею; не нравилась потому, что об этой крепости говорили с почтительной ненавистью к ней, но порою в ненависти звучало что-то похожее
на зависть: студент Попов с восторгом называл крепость...
Для Самгина это была встреча не из тех, которые радуют, да и вообще он не знал таких встреч, которые радовали бы. Однако в этот час он определенно почувствовал, что, когда встречи с людями будили в нем что-то похожее
на зависть, на обиду пред легкостью, с которой люди изменяли свои позиции, свои системы фраз, — это было его ошибкой.
Неточные совпадения
Клим покосился
на него, он все острей испытывал уколы
зависти, когда слышал, как метко люди определяют друг друга, а Макаров досадно часто говорил меткие словечки.
Потом этот дьявол заражает человека болезненными пороками, а истерзав его, долго держит в позоре старости, все еще не угашая в нем жажду любви, не лишая памяти о прошлом, об искорках счастья,
на минуты, обманно сверкавших пред ним, не позволяя забыть о пережитом горе, мучая
завистью к радостям юных.
Говоря, Томилин делал широкие, расталкивающие жесты, голос его звучал властно, глаза сверкали строго. Клим наблюдал его с удивлением и
завистью. Как быстро и резко изменяются люди! А он все еще играет унизительную роль человека,
на которого все смотрят, как
на ящик для мусора своих мнений. Когда он уходил, Томилин настойчиво сказал ему...
Уже не впервые он рассматривал Варвару спящей и всегда испытывал при этом чувство недоумения и
зависти, особенно острой в те минуты, когда женщина, истомленная его ласками до слез и полуобморока, засыпала, положив голову
на плечо его.
«Нахальная морда, — кипели
на языке Самгина резкие слова. — Свинья, — пришел любоваться женщиной, которую сделал кокоткой. Радикальничает из
зависти нищего к богатым, потому что разорен».
Самгин шел тихо, как бы опасаясь расплескать
на ходу все то, чем он был наполнен. Большую часть сказанного Кутузовым Клим и читал и слышал из разных уст десятки раз, но в устах Кутузова эти мысли принимали как бы густоту и тяжесть первоисточника. Самгин видел пред собой Кутузова в тесном окружении раздраженных, враждебных ему людей вызывающе спокойным, уверенным в своей силе, — как всегда, это будило и
зависть и симпатию.
«Да, темная душа», — повторил Самгин, глядя
на голую почти до плеча руку женщины. Неутомимая в работе, она очень завидовала успехам эсеров среди ремесленников, приказчиков, мелких служащих, и в этой ее
зависти Самгин видел что-то детское. Вот она говорит доктору, который, следя за карандашом ее, окружил себя густейшим облаком дыма...
Неточные совпадения
Княгиня с дочерью явилась из последних; многие дамы посмотрели
на нее с
завистью и недоброжелательством, потому что княжна Мери одевается со вкусом.
И Потоцкий не красовался бы больше
на шеститысячном своем аргамаке, привлекая взоры знатных панн и
зависть дворянства, не шумел бы
на сеймах, задавая роскошные пиры сенаторам, если бы не спасло его находившееся в местечке русское духовенство.
И Анисья, в свою очередь, поглядев однажды только, как Агафья Матвеевна царствует в кухне, как соколиными очами, без бровей, видит каждое неловкое движение неповоротливой Акулины; как гремит приказаниями вынуть, поставить, подогреть, посолить, как
на рынке одним взглядом и много-много прикосновением пальца безошибочно решает, сколько курице месяцев от роду, давно ли уснула рыба, когда сорвана с гряд петрушка или салат, — она с удивлением и почтительною боязнью возвела
на нее глаза и решила, что она, Анисья, миновала свое назначение, что поприще ее — не кухня Обломова, где торопливость ее, вечно бьющаяся, нервическая лихорадочность движений устремлена только
на то, чтоб подхватить
на лету уроненную Захаром тарелку или стакан, и где опытность ее и тонкость соображений подавляются мрачною
завистью и грубым высокомерием мужа.
Вошел молодой человек лет двадцати пяти, блещущий здоровьем, с смеющимися щеками, губами и глазами.
Зависть брала смотреть
на него.
Ему грустно и больно стало за свою неразвитость, остановку в росте нравственных сил, за тяжесть, мешающую всему; и
зависть грызла его, что другие так полно и широко живут, а у него как будто тяжелый камень брошен
на узкой и жалкой тропе его существования.