— Мне тюремный священник посоветовал. Я, будучи арестантом, прислуживал ему в тюремной церкви, понравился, он и говорит: «Если — оправдают, иди в монахи». Оправдали. Он и схлопотал. Игумен — дядя родной ему. Пьяный человек, а — справедливый. Светские книги
любил читать — Шехерезады сказки, «Приключения Жиль Блаза», «Декамерон». Я у него семнадцать месяцев келейником был.
Неточные совпадения
— Пятнадцать лет жил с человеком, не имея с ним ни одной общей мысли, и
любил,
любил его, а? И —
люблю. А она ненавидела все, что я
читал, думал, говорил.
— Кроме того, я беседовала с тобою, когда, уходя от тебя, оставалась одна. Я — честно говорила и за тебя… честнее, чем ты сам мог бы сказать. Да, поверь мне! Ты ведь не очень… храбр. Поэтому ты и сказал, что «
любить надо молча». А я хочу говорить, кричать, хочу понять. Ты советовал мне
читать «Учебник акушерства»…
— Давно не слыхал хорошей музыки. У Туробоева поиграем, попоем. Комическое учреждение это поместье Туробоева. Мужики изгрызли его, точно крысы. Вы, Самгин, рыбу удить
любите? Вы
прочитайте Аксакова «Об уженье рыбы» — заразитесь! Удивительная книга, так, знаете, написана — Брем позавидовал бы!
— У людей — Твен, а у нас — Чехов. Недавно мне рекомендовали:
прочитайте «Унтера Пришибеева» — очень смешно.
Читаю — вовсе не смешно, а очень грустно. И нельзя понять: как же относится автор к человеку, которого осмеивают за то, что он
любит порядок? Давайте-ко, выпьем еще.
— Я Шеллинга не
читал, я вообще философию не
люблю, она — от разума, а я, как Лев Толстой, не верю в разум…
— «Люди
любят, чтоб их
любили, — с удовольствием начала она
читать. — Им нравится, чтоб изображались возвышенные и благородные стороны души. Им не верится, когда перед ними стоит верное, точное, мрачное, злое. Хочется сказать: «Это он о себе». Нет, милые мои современники, это я о вас писал мой роман о мелком бесе и жуткой его недотыкомке. О вас».
— Нас
любят все, кроме немцев, — турки, японцы, — возгласил доктор. — Турки без ума от Фаррера, японцы — от Лоти.
Читали вы «Рай животных» Франсиса Жамма? О, — это вещь!
— Нет. Я не
люблю Андреева, — ответила она, держа в руке рюмку с коньяком. — Я все старичков
читаю — Гончарова, Тургенева, Писемского…
— Я очень
люблю все такое.
Читать — не
люблю, а слушать готова всегда. Я — страх
люблю. Приятно, когда мураши под кожей бегают. Ну, еще что-нибудь расскажите.
— Не
люблю я это капище Мамоново. Поедем к тебе, я там
прочитаю оттиски, их надо вернуть.
— Вы
читали роман Мережковского об императоре Юлиане? А — «Ипатию» Кингслея? Я страшно
люблю историческое: «Бен Гур», «Камо грядеши», «Последний день Помпеи»…
— Ну, а я терпеть не могу и не
читаю его, — довольно резко заявила Елена. — И вообще все, что вы говорите, дьявольски премудро для меня. Я — не революционерка, не пишу романов, драм, я просто —
люблю жить, вот и все.
Конечно, я знаю, что ты занят иногда учеными предметами,
любишь читать (уж почему Ноздрев заключил, что герой наш занимается учеными предметами и любит почитать, этого, признаемся, мы никак не можем сказать, а Чичиков и того менее).
Книг он, вообще сказать, не
любил читать; а если заглядывал иногда в гадательную книгу, так это потому, что любил встречать там знакомое, читанное уже несколько раз.
Неточные совпадения
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, //
Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее
прочел.
Она
любила Ричардсона // Не потому, чтобы
прочла, // Не потому, чтоб Грандисона // Она Ловласу предпочла; // Но в старину княжна Алина, // Ее московская кузина, // Твердила часто ей об них. // В то время был еще жених // Ее супруг, но по неволе; // Она вздыхала о другом, // Который сердцем и умом // Ей нравился гораздо боле: // Сей Грандисон был славный франт, // Игрок и гвардии сержант.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем
прочитаешь: // «Кто
любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».
Учителей у него было немного: большую часть наук
читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми
любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Генерал жил генералом, хлебосольствовал,
любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов не платил, говорил хрипло,
читал книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую скорей можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной.