Неточные совпадения
— А недавно, перед тем, как взойти луне, по небу летала большущая черная птица, подлетит
ко звезде и склюнет ее, подлетит к другой и ее склюет.
Я не спал, на подоконнике сидел, потом страшно стало, лег на постелю, окутался с головой, и так, знаешь, было жалко звезд, вот, думаю, завтра уж небо-то пустое будет…
— Ну-ко, проведи
меня к писателю. В мое время писатели кое-что значили…
—
Я не понимаю его. Какой-то нигилист, запоздавший родиться, равнодушный
ко всему и к себе. Так странно, что холодная, узкая Спивак увлечена им.
— Вспомните-ко вчерашний день, хотя бы с Двенадцатого года, а после того — Севастополь, а затем — Сан-Стефано и в конце концов гордое слово императора Александра Третьего: «Один у
меня друг, князь Николай черногорский». Его, черногорского-то, и не видно на земле, мошка он в Европе, комаришка, да-с! Она, Европа-то, если вспомните все ее грехи против нас, именно — Лихо. Туркам — мирволит, а величайшему народу нашему ножку подставляет.
— Это — несправедливо и очень грустно.
Ко храму
я относился с должным пиэтетом, к прихожанам — весьма равнодушно. Тетя Лиза, крестнику моему не помешает, если
я закурю?
— Из Брянска попал в Тулу. Там есть серьезные ребята. А ну-ко, думаю, зайду к Толстому? Зашел. Поспорили о евангельских мечах. Толстой сражался тем тупым мечом, который Христос приказал сунуть в ножны. А
я — тем, о котором было сказано: «не мир, но меч», но против этого меча Толстой оказался неуязвим, как воздух. По отношению к логике он весьма своенравен. Ну, не понравились мы друг другу.
—
Я и в Париже так, скажу человеку: нуте-ко, покажите себя! Ему — лестно, он и постарается. Это — во всем!
— Вот как?
Я — тоже, это дворец тетки моей. Нуте-ко, — присядьте!
—
Меня политика не интересует, — сухо ответила Варвара, поднося стакан вина
ко рту.
— Нуте-ко, давайте закусим на сон грядущий.
Я без этого — не могу, привычка.
Я, знаете, четверо суток провел с дамой купеческого сословия, вдовой и за тридцать лет, — сами вообразите, что это значит! Так и то, ночами, среди сладостных трудов любви, нет-нет да и скушаю чего-нибудь. «Извини, говорю, машер…» [Моя дорогая… (франц.)]
— У людей — Твен, а у нас — Чехов. Недавно
мне рекомендовали: прочитайте «Унтера Пришибеева» — очень смешно. Читаю — вовсе не смешно, а очень грустно. И нельзя понять: как же относится автор к человеку, которого осмеивают за то, что он любит порядок? Давайте-ко, выпьем еще.
— Подвинув отъехавший стул ближе
ко столу, согнувшись так, что подбородок его почти лег на тарелку, он продолжал: —
Я вам покаюсь:
я вот, знаете, утешаю себя, — ничего, обойдется, мы — народ умный!
—
Я пришел, — говорил он, раскачивая портфель, прижав шляпу
ко груди. —
Я тогда не спросил ваш адрес. Но
я надеялся встретить вас.
— Моралист, хех! Неплохое ремесло. Ну-ко, выпьем, моралист! Легко, брат, убеждать людей, что они — дрянь и жизнь их — дрянь, они этому тоже легко верят, черт их знает почему! Именно эта их вера и создает тебе и подобным репутации мудрецов. Ты — не обижайся, — попросил он, хлопнув ладонью по колену Самгина. — Это
я говорю для упражнения в острословии. Обязательно, братец мой, быть остроумным, ибо чем еще
я куплю себе кусок удовольствия?
— Видел
я в Художественном «На дне», — там тоже Туробоев, только поглупее. А пьеса — не понравилась
мне, ничего в ней нет, одни слова. Фельетон на тему о гуманизме. И — удивительно не
ко времени этот гуманизм, взогретый до анархизма! Вообще — плохая химия.
— Пожалуйте-ко, сударь. Он там возбужден очень, разговаривает, так вы не поощряйте.
Я дал ему успокоительное…
— Вишь, какой… веселый! — одобрительно сказала женщина, и от ее подкрашенных губ
ко глазам быстрыми морщинками взлетела улыбка. —
Я знаю, что все адвокаты — политические преступники,
я — о делах: по каким вы делам? Мой — по уголовным.
— Ничего
я не думаю, а — не хочу, чтоб другие подумали! Ну-ко, погоди,
я тебе язвинку припудрю…
— Слушай-ко, что
я тебе скажу, — заговорила Марина, гремя ключами, становясь против его. И, каждым словом удивляя его, она деловито предложила: не хочет ли он обосноваться здесь, в этом городе? Она уверена, что ему безразлично, где жить…
— Слушай-ко, явился молодой Турчанинов, надобно его утвердить в правах наследства на Отрадное и ввести во владение, — чувствуешь?
Я похлопочу, чтоб в суде шевелились быстро. Лидия, кажется, решила купить имение.
Царь
ко всему равнодушен, пишут
мне, а другой человек, близкий к высоким сферам, сообщает; царь ненавидит то, что сам же дал, — эту Думу, конституцию и все.
— Впрочем —
я напрасно говорю,
я знаю: ты равнодушен
ко всему, что не разрушение. Марина сказала о тебе: «Невольный зритель…»
—
Я бросил на мягкое, — сердито отозвался Самгин, лег и задумался о презрении некоторых людей
ко всем остальным. Например — Иноков. Что ему право, мораль и все, чем живет большинство, что внушается человеку государством, культурой? «Классовое государство ремонтирует старый дом гнилым деревом», — вдруг вспомнил он слова Степана Кутузова. Это было неприятно вспомнить, так же как удачную фразу противника в гражданском процессе. В коридоре все еще беседовали, бас внушительно доказывал...
Ну,
я ему и говорю: “Ты, парень, лакействовать брось, а иди-ко служить
ко мне”».
— Слушайте-ко, Самгин, — раздался над головой его сиповатый, пониженный голос Попова, — тут тесть мой сидит, интересная фигура, богатейший человечище!
Я сказал ему, что вы поверенный Зотовой, а она — старая знакомая его. Он хочет познакомиться с вами…
— Слышите? — подхватил Бердников. — В эстеты произвел
меня. А то — нигилистом ругает. Однако чем же
я виноват, ежели у нас свобода-то мысли именно к празднословию сводится и больше никуда? Нуте-ко, скажите, где у нас свободная-то мысль образцово дана? Чаадаев? Бакунин и Кропоткин? Герцен, Киреевский, Данилевский и другие этого гнезда?
Ты покажи-ко
мне, вместо Бакуниных с Кропоткиными, русских Оуэнов, Фурье, Сен-Симонов, покажи, ну?
Из чувства отвращения
ко всему, что
меня обижало,
я решил доказать ему, что это — неверно.
— Ты — усмехаешься. Понимаю, — ты где-то, там, — он помахал рукою над головой своей. — Вознесся на высоты философические и — удовлетворен собой. А — вспомни-ко наше детство: тобой — восхищались,
меня — обижали. Помнишь, как
я завидовал вам, мешал играть, искал копейку?
— Так вот, — послушно начал Юрин, — у
меня и сложилось такое впечатление: рабочие, которые особенно любили слушать серьезную музыку, — оказывались наиболее восприимчивыми
ко всем вопросам жизни и, разумеется, особенно — к вопросам социальной экономической политики.
— Можешь представить —
мне было скучно без тебя! Да, да. Ты у
меня такой солененький… кисленький, освежающий, — говорила она, целуя его. — Притерпелся
ко всем человечьим глупостям и очень умеешь не мешать, а
я так не люблю, когда
мне мешают.
«Испытание различных неудобств входит в число обязанностей, взятых
мною на себя», — подумал он, внутренно усмехаясь. И
ко всему этому Осип раздражал его любопытство, будил желание подорвать авторитет ласкового старичка.
— Штыком! Чтоб получить удар штыком, нужно подбежать вплоть
ко врагу. Верно? Да, мы, на фронте, не щадим себя, а вы, в тылу… Вы — больше враги, чем немцы! — крикнул он, ударив дном стакана по столу, и матерно выругался, стоя пред Самгиным, размахивая короткими руками, точно пловец. — Вы, штатские, сделали тыл врагом армии. Да, вы это сделали. Что
я защищаю? Тыл. Но, когда
я веду людей в атаку,
я помню, что могу получить пулю в затылок или штык в спину. Понимаете?