Неточные совпадения
— Вот уж почти два года
ни о чем не могу думать, только о девицах. К проституткам идти не могу, до этой степени еще не дошел. Тянет к онанизму, хоть руки отрубить. Есть, брат, в этом влечении что-то обидное до слез, до отвращения к себе. С девицами чувствую себя идиотом. Она мне о книжках, о разных поэзиях, а я думаю о том,
какие у нее груди и что вот поцеловать
бы ее да и умереть.
Макаров ходил пешком по деревням, монастырям, рассказывал об этом,
как о путешествии по чужой стране, но о чем
бы он
ни рассказывал, Клим слышал, что он думает и говорит о женщинах, о любви.
Ночь была холодно-влажная, черная; огни фонарей горели лениво и печально,
как бы потеряв надежду преодолеть густоту липкой тьмы. Климу было тягостно и
ни о чем не думалось. Но вдруг снова мелькнула и оживила его мысль о том, что между Варавкой, Томилиным и Маргаритой чувствуется что-то сродное, все они поучают, предупреждают, пугают, и
как будто за храбростью их слов скрывается боязнь. Пред чем, пред кем? Не пред ним ли, человеком, который одиноко и безбоязненно идет в ночной тьме?
Неожиданный роман приподнял его и укрепил подозрение в том, что о чем
бы люди
ни говорили, за словами каждого из них, наверное, скрыто что-нибудь простенькое,
как это оказалось у Нехаевой.
Такие мысли являлись у нее неожиданно, вне связи с предыдущим, и Клим всегда чувствовал в них нечто подозрительное, намекающее. Не считает ли она актером его? Он уже догадывался, что Лидия, о чем
бы она
ни говорила, думает о любви,
как Макаров о судьбе женщин, Кутузов о социализме,
как Нехаева будто
бы думала о смерти, до поры, пока ей не удалось вынудить любовь. Клим Самгин все более не любил и боялся людей, одержимых одной идеей, они все насильники, все заражены стремлением порабощать.
Один из них был важный: седовласый, вихрастый, с отвисшими щеками и все презирающим взглядом строго выпученных мутноватых глаз человека, утомленного славой. Он великолепно носил бархатную визитку, мягкие замшевые ботинки; под его подбородком бульдога завязан пышным бантом голубой галстух; страдая подагрой, он ходил так осторожно,
как будто и землю презирал. Пил и ел он много, говорил мало, и, чье
бы имя
ни называли при нем, он, отмахиваясь тяжелой, синеватой кистью руки, возглашал барским, рокочущим басом...
Если каждый человек действует по воле класса, группы, то,
как бы ловко
ни скрывал он за фигурными хитросплетениями слов свои подлинные желания и цели, всегда можно разоблачить истинную суть его — силу групповых и классовых повелений.
Через полчаса он убедил себя, что его особенно оскорбляет то, что он не мог заставить Лидию рыдать от восторга, благодарно целовать руки его, изумленно шептать нежные слова,
как это делала Нехаева.
Ни одного раза,
ни на минуту не дала ему Лидия насладиться гордостью мужчины, который дает женщине счастье. Ему было
бы легче порвать связь с нею, если
бы он испытал это наслаждение.
И,
как с портрета, написанного искусным художником, глаза эти следили за Климом неуклонно, с
какой бы точки он
ни смотрел на древний, оживший портрет.
«
Ни жрец,
ни жертва, а — свободный человек!» — додумался он,
как бы издали следя за быстрым потоком мыслей. Он стоял у окна в приятном оцепенении и невольно улыбался, пощипывая бородку.
В ней не осталось почти ничего, что напоминало
бы девушку,
какой она была два года тому назад, — девушку, которая так бережно и гордо несла по земле свою красоту. Красота стала пышнее, ослепительней, движения Алины приобрели ленивую грацию, и было сразу понятно — эта женщина знает: все, что
бы она
ни сделала, — будет красиво. В сиреневом шелке подкладки рукавов блестела кожа ее холеных рук и, несмотря на лень ее движений, чувствовалась в них размашистая дерзость. Карие глаза улыбались тоже дерзко.
«Я думаю, что
ни с кем, кроме тебя, я не могла
бы говорить так,
как с тобой.
Дальше он доказывал, что, конечно, Толстой — прав: студенческое движение — щель, сквозь которую большие дела не пролезут,
как бы усердно
ни пытались протиснуть их либералы. «Однако и юношеское буйство, и тихий ропот отцов, и умиротворяющая деятельность Зубатова, и многое другое — все это ручейки незначительные, но следует помнить, что маленькие речушки, вытекая из болот, создали Волгу, Днепр и другие весьма мощные реки. И то, что совершается в университетах, не совсем бесполезно для фабрик».
— «
Как бы хитроумно
ни сшивались народниками мешки красивеньких словечек, — классовое шило невозможно утаить в них».
Самгин продолжал думать о Кутузове недружелюбно, но уже поймал себя на том, что думает так по обязанности самозащиты, не внося в мысли свои
ни злости,
ни иронии, даже
как бы насилуя что-то в себе.
Самгин отметил, что нижняя пуговица брюк Стратонова расстегнута, но это не было
ни смешным,
ни неприличным, а только подчеркивало напряжение, в котором чувствовалось что-то
как бы эротическое, что согласовалось с его крепким голосом и грубой силой слов.
«Здесь все это было
бы лишним, даже — фальшивым, — решил он. — Никакая иная толпа
ни при
каких иных условиях не могла
бы создать вот этого молчания и вместе с ним такого звука, который все зачеркивает, стирает, шлифует все шероховатости».
«Мог
бы я бросить бомбу?
Ни в
каком случае. И Лютов не способен. Я подозревал в нем что-то… своеобразное. Ничего нет… Кажется — я даже чего-то опасался в этом… выродке». И, почувствовав, что он может громко засмеяться, Самгин признался: «Я — выпил немножко сверх меры».
Самгин уже
ни о чем не думал, даже
как бы не чувствовал себя, но у него было ощущение, что он сидит на краю обрыва и его тянет броситься вниз.
— Это — плохо, я знаю. Плохо, когда человек во что
бы то
ни стало хочет нравиться сам себе, потому что встревожен вопросом: не дурак ли он? И догадывается, что ведь если не дурак, тогда эта игра с самим собой, для себя самого, может сделать человека еще хуже, чем он есть. Понимаете,
какая штука?
— А ты будто не впутан? — спросил Фроленков, усмехаясь. — Вот, Клим Иваныч, видели,
какой характерный мужичонка? Нет у него
ни кола,
ни двора, ничего ему не жалко, только
бы смутьянить! И ведь почти в каждом селе имеется один-два подобных, бездушных. Этот даже и в тюрьмах сиживал, и по этапам гоняли его, теперь обязан полицией безвыездно жить на родине. А он жить вовсе не умеет, только вредит. Беда деревне от эдаких.
«Разведчик. Соглядатай. Делает карьеру радикала, для того чтоб играть роль Азефа. Но
как бы то
ни было, его насмешка над красивой жизнью — это насмешка хама, о котором писал Мережковский, это отрицание культуры сыном трактирщика и — содержателя публичного дома».
— Менее всего, дорогой и уважаемый, менее всего в наши дни уместна мистика сказок,
как бы красивы
ни были сказки. Разрешите напомнить вам, что с января Государственная дума решительно начала критику действий правительства, — действий, совершенно недопустимых в трагические дни нашей борьбы с врагом, сила коего грозит нашему национальному бытию, да, именно так!
— А — между нами — жизнь-то, дорогой мой, — бессмысленна. Совершенно бессмысленна.
Как бы мы
ни либеральничали. Да-да-да. Покойной ночи.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько
ни любил
бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы,
какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
Недуг, которого причину // Давно
бы отыскать пора, // Подобный английскому сплину, // Короче: русская хандра // Им овладела понемногу; // Он застрелиться, слава Богу, // Попробовать не захотел, // Но к жизни вовсе охладел. //
Как Child-Harold, угрюмый, томный // В гостиных появлялся он; //
Ни сплетни света,
ни бостон, //
Ни милый взгляд,
ни вздох нескромный, // Ничто не трогало его, // Не замечал он ничего.
Кто б
ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче
как приятель. // Прости. Чего
бы ты за мной // Здесь
ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
А что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, // Что нет нелепицы такой, //
Ни эпиграммы площадной, // Которой
бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас так любит…
как родной!