Неточные совпадения
Иногда Клим
испытывал желание возразить девочке, поспорить с нею, но не решался на это, боясь, что Лида рассердится. Находя ее самой интересной из всех знакомых девочек, он гордился тем, что Лидия относится к нему лучше, чем другие дети. И когда Лида вдруг капризно изменяла ему, приглашая в тарантас Любовь Сомову, Клим чувствовал
себя обиженным, покинутым и ревновал до злых слез.
Это ощущение разлада и враждебности между ним, содержащим, и тем, что он содержал в
себе, Клим
испытывал все чаще и тревожнее.
В этот вечер ее физическая бедность особенно колола глаза Клима. Тяжелое шерстяное платье неуловимого цвета состарило ее, отягчило движения, они стали медленнее, казались вынужденными. Волосы, вымытые недавно, она небрежно собрала узлом, это некрасиво увеличило голову ее. Клим и сегодня
испытывал легонькие уколы жалости к этой девушке, спрятавшейся в темном углу нечистоплотных меблированных комнат, где она все-таки сумела устроить для
себя уютное гнездо.
И тотчас же ему вспомнились глаза Лидии, затем — немой взгляд Спивак. Он смутно понимал, что учится любить у настоящей любви, и понимал, что это важно для него. Незаметно для
себя он в этот вечер почувствовал, что девушка полезна для него: наедине с нею он
испытывает смену разнообразных, незнакомых ему ощущений и становится интересней сам
себе. Он не притворяется пред нею, не украшает
себя чужими словами, а Нехаева говорит ему...
Раздеваясь у
себя в комнате, Клим
испытывал острое недовольство. Почему он оробел? Он уже не впервые замечал, что наедине с Лидией чувствует
себя подавленным и что после каждой встречи это чувство возрастает.
Клим прислонился к стене, изумленный кротостью, которая внезапно явилась и бросила его к ногам девушки. Он никогда не
испытывал ничего подобного той радости, которая наполняла его в эти минуты. Он даже боялся, что заплачет от радости и гордости, что вот, наконец, он открыл в
себе чувство удивительно сильное и, вероятно, свойственное только ему, недоступное другим.
Через полчаса он убедил
себя, что его особенно оскорбляет то, что он не мог заставить Лидию рыдать от восторга, благодарно целовать руки его, изумленно шептать нежные слова, как это делала Нехаева. Ни одного раза, ни на минуту не дала ему Лидия насладиться гордостью мужчины, который дает женщине счастье. Ему было бы легче порвать связь с нею, если бы он
испытал это наслаждение.
Самгин молча кивнул головой. Он чувствовал
себя физически усталым, хотел есть, и ему было грустно. Такую грусть он
испытывал в детстве, когда ему дарили с рождественской елки не ту вещь, которую он хотел иметь.
«Ребячливо думаю я, — предостерег он сам
себя. — Книжно», — поправился он и затем подумал, что, прожив уже двадцать пять лет, он никогда не
испытывал нужды решить вопрос: есть бог или — нет? И бабушка и поп в гимназии, изображая бога законодателем морали, низвели его на степень скучного подобия самих
себя. А бог должен быть или непонятен и страшен, или так прекрасен, чтоб можно было внеразумно восхищаться им.
Самгин собрал все листки, смял их, зажал в кулаке и, закрыв уставшие глаза, снял очки. Эти бредовые письма возмутили его, лицо горело, как на морозе. Но, прислушиваясь к
себе, он скоро почувствовал, что возмущение его не глубоко, оно какое-то физическое, кожное. Наверное, он
испытал бы такое же, если б озорник мальчишка ударил его по лицу. Память услужливо показывала Лидию в минуты, не лестные для нее, в позах унизительных, голую, уставшую.
Самгин выпил рюмку коньяка, подождал, пока прошло ощущение ожога во рту, и выпил еще. Давно уже он не
испытывал столь острого раздражения против людей, давно не чувствовал
себя так одиноким. К этому чувству присоединялась тоскливая зависть, — как хорошо было бы обладать грубой дерзостью Кутузова, говорить в лицо людей то, что думаешь о них. Сказать бы им...
Через месяц Клим Самгин мог думать, что театральные слова эти были заключительными словами роли, которая надоела Варваре и от которой она отказалась, чтоб играть новую роль — чуткой подруги, образцовой жены. Не впервые наблюдал он, как неузнаваемо меняются люди, эту ловкую их игру он считал нечестной, и Варвара, утверждая его недоверие к людям, усиливала презрение к ним.
Себя он видел не способным притворяться и фальшивить, но не мог не
испытывать зависти к уменью людей казаться такими, как они хотят.
— Мне кажется — есть люди, для которых… которые почувствовали
себя чем-то только тогда, когда
испытали несчастие, и с той поры держатся за него, как за свое отличие от других.
Варвара указала глазами на крышу флигеля; там, над покрасневшей в лучах заката трубою, едва заметно курчавились какие-то серебряные струйки. Самгин сердился на
себя за то, что не умеет отвлечь внимание в сторону от этой дурацкой трубы. И — не следовало спрашивать о матери. Он вообще был недоволен
собою, не узнавал
себя и даже как бы не верил
себе. Мог ли он несколько месяцев тому назад представить, что для него окажется возможным и приятным такое чувство к Варваре, которое он
испытывает сейчас?
Его волновал вопрос: почему он не может
испытать ощущений Варвары? Почему не может перенести в
себя радость женщины, — радость, которой он же насытил ее? Гордясь тем, что вызвал такую любовь, Самгин находил, что ночами он получает за это меньше, чем заслужил. Однажды он сказал Варваре...
«Наверное, так», — подумал он, не
испытывая ни ревности, ни обиды, — подумал только для того, чтоб оттолкнуть от
себя эти мысли. Думать нужно было о словах Варвары, сказавшей, что он
себя насилует и идет на убыль.
В этот вечер тщательно, со всей доступной ему объективностью, прощупав, пересмотрев все впечатления последних лет, Самгин почувствовал
себя так совершенно одиноким человеком, таким чужим всем людям, что даже
испытал тоскливую боль, крепко сжавшую в нем что-то очень чувствительное. Он приподнялся и долго сидел, безмысленно глядя на покрытые льдом стекла окна, слабо освещенные золотистым огнем фонаря. Он был в состоянии, близком к отчаянию. В памяти возникла фраза редактора «Нашего края...
Наблюдая за человеком в соседней комнате, Самгин понимал, что человек этот
испытывает боль, и мысленно сближался с ним. Боль — это слабость, и, если сейчас, в минуту слабости, подойти к человеку, может быть, он обнаружит с предельной ясностью ту силу, которая заставляет его жить волчьей жизнью бродяги. Невозможно, нелепо допустить, чтоб эта сила почерпалась им из книг, от разума. Да, вот пойти к нему и откровенно, без многоточий поговорить с ним о нем, о
себе. О Сомовой. Он кажется влюбленным в нее.
В эти дни успеха, какого он никогда еще за всю свою жизнь не
испытывал, у Самгина сама
собою сложилась формула...
И не спеша, люди, окружавшие Самгина, снова пошли в Леонтьевский, оглядываясь, как бы ожидая, что их позовут назад; Самгин шел, чувствуя
себя так же тепло и безопасно, как чувствовал на Выборгской стороне Петербурга. В общем он
испытывал удовлетворение человека, который, посмотрев репетицию, получил уверенность, что в пьесе нет моментов, терзающих нервы, и она может быть сыграна очень неплохо.
Самгин с наслаждением выпил стакан густого холодного молока, прошел в кухню, освежил лицо и шею мокрым полотенцем, вышел на террасу и, закурив, стал шагать по ней, прислушиваясь к
себе, не слыша никаких мыслей, но
испытывая такое ощущение, как будто здесь его ожидает что-то новое, неиспытанное.
Было немножко грустно, и снова ощущалось то ласковое отношение к
себе, которое
испытал он после беседы о Безбедове с Мариной.
В Париже он остановился в том же отеле, где и Марина, заботливо привел
себя в порядок, и вот он — с досадой на
себя за волнение, которое
испытывал, — у двери в ее комнату, а за дверью отчетливо звучит знакомый, сильный голос...
«Мне уже скоро сорок лет. Это — более чем половина жизни. С детства за мною признавались исключительные способности. Всю жизнь я
испытываю священную неудовлетворенность событиями, людями, самим
собою. Эта неудовлетворенность может быть только признаком большой духовной силы».
«Вот как приходится жить», — думал он, жалея
себя, обижаясь на кого-то и в то же время немножко гордясь тем, что
испытывает неудобства, этой гордостью смягчалось ощущение неудачи начала его службы отечеству.