Неточные совпадения
— Разве вы не
допускаете,
что я тоже могу служить причиной беспокойства? «Поверит или нет?» — тотчас же спросил он себя, но женщина снова согнулась над шитьем, тихо и неопределенно сказав...
Охотно верилось,
что все это настоящая правда ничем не прикрашенной жизни, которая хотя и
допускает красиво выдуманные мысли и слова, но вовсе не нуждается в них.
В общем это — Россия, и как-то странно
допустить,
что такой России необходимы жандармские полковники, Любаша, Долганов, Маракуев, люди, которых, кажется, не так волнует жизнь народа, как шум, поднятый марксистами, отрицающими самое понятие — народ.
Наблюдая за человеком в соседней комнате, Самгин понимал,
что человек этот испытывает боль, и мысленно сближался с ним. Боль — это слабость, и, если сейчас, в минуту слабости, подойти к человеку, может быть, он обнаружит с предельной ясностью ту силу, которая заставляет его жить волчьей жизнью бродяги. Невозможно, нелепо
допустить, чтоб эта сила почерпалась им из книг, от разума. Да, вот пойти к нему и откровенно, без многоточий поговорить с ним о нем, о себе. О Сомовой. Он кажется влюбленным в нее.
— Суббота для человека, а не человек для субботы, — говорил он. — Каждый свободен жертвовать или не жертвовать собой. Если даже
допустить,
что сознание определяется бытием, — это еще не определяет,
что сознание согласуется с волею.
— Вы не
допускаете,
что стреляли революционеры? — спросил он, когда слуга принес вино и ушел. Туробоев, наполняя стаканы, ответил равнодушно и как бы напоминая самому себе то, о
чем говорит...
— Революционеров к пушкам не
допускают, даже тех, которые сидят в самой Петропавловской крепости. Тут или какая-то совершенно невероятная случайность или — гадость, вот
что! Вы сказали — депутация, — продолжал он, отхлебнув полстакана вина и вытирая рот платком. — Вы думаете — пойдут пятьдесят человек? Нет, идет пятьдесят тысяч, может быть — больше! Это, сударь мой, будет нечто вроде… крестового похода детей.
— Конечно, — поторопился Самгин, не представляя,
что именно он
допускает.
— Никаких пунктов! — горячо шепнула Варвара в ухо мужа. — Ни за
что! Я — не могу, не
допущу…
Он понимал,
что на его глазах идея революции воплощается в реальные формы,
что, может быть, завтра же, под окнами его комнаты, люди начнут убивать друг друга, но он все-таки не хотел верить в это, не мог
допустить этого.
—
Что же у вас делается? Как это вы
допустили? Почему не взорваны мосты на Николаевской? — спрашивала она. Лицо у нее было чужое, старенькое, серое, губы тоже серые, под глазами густые тени, — она ослепленно мигала.
Допустим,
что только они действуют, опираясь не на инстинкт самозащиты, а на классовый инстинкт рабочей массы.
— Фантазия? — вопросительно повторил Лютов и — согласился: — Ну — ладно,
допустим! Ну, а если так: поп — чистейшая русская кровь, в этом смысле духовенство чище дворянства — верно? Ты не представляешь,
что поп может выдумать что-то очень русское, неожиданное?
— Невозможно
допустить, чтоб эта скандальная организация была разглашена газетами, сделалась материалом обывательской сплетни, чтоб молодежь исключили из гимназии и тому подобное.
Что же делать? Вот мой вопрос.
— Вы очень много посвящаете сил и времени абстракциям, — говорил Крэйтон и чистил ногти затейливой щеточкой. — Все,
что мы знаем, покоится на том,
чего мы никогда не будем знать. Нужно остановиться на одной абстракции.
Допустите,
что это — бог, и предоставьте цветным расам, дикарям тратить воображение на различные, более или менее наивные толкования его внешности, качеств и намерений. Нам пора привыкнуть к мысли,
что мы — христиане, и мы действительно христиане, даже тогда, когда атеисты.
— Германия не
допустит революции, она не возьмет примером себе вашу несчастную Россию. Германия сама пример для всей Европы. Наш кайзер гениален, как Фридрих Великий, он — император, какого давно ждала история. Мой муж Мориц Бальц всегда внушал мне: «Лизбет, ты должна благодарить бога за то,
что живешь при императоре, который поставит всю Европу на колени пред немцами…»
Трудно
допустить,
что в этом городе может родиться человек, подобный Достоевскому.
Допустим,
что в процентном отношении к единокровной массе евреев-шпионов больше,
чем русских, это можно объяснить географически — евреи живут на границе.
— Мне поставлен вопрос:
что делать интеллигенции? Ясно: оставаться служащей капиталу, довольствуясь реформами, которые предоставят полную свободу слову и делу капиталистов. Так же ясно: идти с пролетариатом к революции социальной. Да или нет, третье решение логика исключает, но психология —
допускает, и поэтому логически беззаконно существуют меньшевики, эсеры, даже какие-то народные социалисты.
Неточные совпадения
Попа уж мы доведали, // Доведали помещика, // Да прямо мы к тебе! //
Чем нам искать чиновника, // Купца, министра царского, // Царя (еще
допустит ли // Нас, мужичонков, царь?) — // Освободи нас, выручи! // Молва идет всесветная, //
Что ты вольготно, счастливо // Живешь… Скажи по-божески // В
чем счастие твое?»
Стародум. Надлежало образумиться. Не умел я остеречься от первых движений раздраженного моего любочестия. Горячность не
допустила меня тогда рассудить,
что прямо любочестивый человек ревнует к делам, а не к чинам;
что чины нередко выпрашиваются, а истинное почтение необходимо заслуживается;
что гораздо честнее быть без вины обойдену, нежели без заслуг пожаловану.
Правдин. Не бойтесь. Их, конечно, ведет офицер, который не
допустит ни до какой наглости. Пойдем к нему со мной. Я уверен,
что вы робеете напрасно.
Софья. Кто же остережет человека, кто не
допустит до того, за
что после мучит его совесть?
Призвали на совет главного городового врача и предложили ему три вопроса: 1) могла ли градоначальникова голова отделиться от градоначальникова туловища без кровоизлияния? 2) возможно ли
допустить предположение,
что градоначальник снял с плеч и опорожнил сам свою собственную голову?