Неточные совпадения
— Я не виноват в том, что природа создает девиц, которые ничего не
умеют делать, даже грибы мариновать…
Он вызывал впечатление крепкого, надежного человека, который привык и
умеет делать все так же осторожно и уверенно, как он ест.
— Кедра на Урале — сколько хочешь, графита — тоже, а карандашей
делать не
умеем.
Лидия пожала его руку молча. Было неприятно видеть, что глаза Варвары провожают его с явной радостью. Он ушел, оскорбленный равнодушием Лидии, подозревая в нем что-то искусственное и демонстративное. Ему уже казалось, что он ждал: Париж
сделает Лидию более простой, нормальной, и, если даже несколько развратит ее, — это пошло бы только в пользу ей. Но, видимо, ничего подобного не случилось и она смотрит на него все теми же глазами ночной птицы, которая не
умеет жить днем.
Которые не могут жить сами собой, те умирают, как лишний сучок на дерево; которые
умеют питаться солнцем — живут и
делают всегда хорошо, как надобно
делать все.
«Она не
умела распускать павлиний хвост слов, как это
делал Митрофанов».
Он вовсе не хотел «рассказывать себя», он даже подумал, что и при желании, пожалуй, не
сумел бы
сделать это так, чтоб женщина поняла все то, что было неясно ему. И, прикрывая свое волнение иронической улыбкой, спросил...
— Нельзя
делать историю только потому, что ничего иного не
умеешь делать.
«Красива,
умела одеться, избалована вниманием мужчин. Книжной мудростью не очень утруждала себя. Рациональна. Правильно оценила отца и хорошо выбрала друга, — Варавка был наиболее интересный человек в городе. И — легко “
делал деньги”»…
«Буржуазия Франции оправдала кровь и ужасы революции, показав, что она
умеет жить легко и умно,
сделав свой прекрасный, древний город действительно Афинами мира…»
В должности «одной прислуги» она работала безукоризненно: вкусно готовила, держала квартиру в чистоте и порядке и сама держалась
умело, не мозоля глаз хозяина. Вообще она не давала повода заменить ее другой женщиной, а Самгин хотел бы
сделать это — он чувствовал в жилище своем присутствие чужого человека, — очень чужого, неглупого и способного самостоятельно оценивать факты, слова.
Платьев-то нет у ней никаких… то есть никаких-с, а тут точно в гости собралась, приоделась, и не то чтобы что-нибудь, а так, из ничего всё
сделать сумеют: причешутся, воротничок там какой-нибудь чистенький, нарукавнички, ан совсем другая особа выходит, и помолодела и похорошела.
— Ню, что это? Это, так будем мы смотреть, совсем как настоящая безделица. Что говорить о мне? Вот вы! вы артист, вы художник! вы можете — ви загт ман дизе!.. [Как это говорится? (нем.).] творить! А мы, мы люди… мы простой ремесленник. Мы совсем не одно… Я чувствую, как это, что есть очень, что очень прекрасно; я все это могу очень прекрасно понимать… но я шары на бильярды
делать умею! Вот мое художество!
Неточные совпадения
— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! — Здесь он усадил его в кресла с некоторою даже ловкостию, как такой медведь, который уже побывал в руках,
умеет и перевертываться, и
делать разные штуки на вопросы: «А покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?»
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию
сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не
сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Принял он Чичикова отменно ласково и радушно, ввел его совершенно в доверенность и рассказал с самоуслажденьем, скольких и скольких стоило ему трудов возвесть именье до нынешнего благосостояния; как трудно было дать понять простому мужику, что есть высшие побуждения, которые доставляют человеку просвещенная роскошь, искусство и художества; сколько нужно было бороться с невежеством русского мужика, чтобы одеть его в немецкие штаны и заставить почувствовать, хотя сколько-нибудь, высшее достоинство человека; что баб, несмотря на все усилия, он до сих <пор> не мог заставить надеть корсет, тогда как в Германии, где он стоял с полком в 14-м году, дочь мельника
умела играть даже на фортепиано, говорила по-французски и
делала книксен.
— Помилуй! да этак ты гораздо интереснее! Ты просто не
умеешь пользоваться своим выгодным положением… да солдатская шинель в глазах всякой чувствительной барышни тебя
делает героем и страдальцем.
«Негодный!» он кричит однажды: «с этих пор // Ты будешь у меня обтёсывать тычину, // А я, с моим уменьем и трудом, // Притом с досужестью моею, // Знай, без тебя пробавиться
умею // И
сделаю простым ножом, — // Чего другой не срубит топором».