Оттуда на крышу тоже притекал шум, но — не ликующий шум города, а какой-то зимний, как
вой метели, он плыл медленно, непрерывно, но легко тонул в звоне, грохоте и реве.
Изредка, правда, когда я ложился в постель с приятной мыслью о том, как сейчас я усну, какие-то обрывки проносились в темнеющем уже сознании. Зеленый огонек, мигающий фонарь… скрип саней… короткий стон, потом тьма, глухой
вой метели в полях… Потом все это боком кувыркалось и проваливалось…
Я ушел из кухни утром, маленькие часы на стене показывали шесть с минутами. Шагал в серой мгле по сугробам, слушая
вой метели, и, вспоминая яростные взвизгивания разбитого человека, чувствовал, что его слова остановились где-то в горле у меня, душат. Не хотелось идти в мастерскую, видеть людей, и, таская на себе кучу снега, я шатался по улицам Татарской слободы до поры, когда стало светло и среди волн снега начали нырять фигуры жителей города.
На станции Прогонной служили всенощную. Перед большим образом, написанным ярко, на золотом фоне, стояла толпа станционных служащих, их жен и детей, а также дровосеков и пильщиков, работавших вблизи по линии. Все стояли в безмолвии, очарованные блеском огней и
воем метели, которая ни с того, ни с сего разыгралась на дворе, несмотря на канун Благовещения. Служил старик священник из Веденяпина; пели псаломщик и Матвей Терехов.
Сквозь однообразный
вой метели расслышал он едва уловимый слухом, тонкий, звенящий стон, похожий на зуденье комара, когда он хочет сесть на щеку и сердится, что ему мешают.
Неточные совпадения
На дворе была
метель; ветер
выл, ставни тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальным предзнаменованием.
Поздравила я моего ямщика. // «Зимовка тут есть недалеко, — // Сказал он, — рассвета дождемся мы в ней!» // Подъехали мы, разбудили // Каких-то убогих лесных сторожей, // Их дымную печь затопили. // Рассказывал ужасы житель лесной, // Да я его сказки забыла… // Согрелись мы чаем. Пора на покой! //
Метель всё ужаснее
выла. // Лесник покрестился, ночник погасил // И с помощью пасынка Феди // Огромных два камня к дверям привалил. // «Зачем?» — «Одолели медведи!»
Наступили холода, небо окуталось могучим слоем туч; непроницаемые, влажные, они скрыли луну, звёзды, погасили багровые закаты осеннего солнца. Ветер, летая над городом, качал деревья,
выл в трубах, грозя близкими
метелями, рвал звуки и то приносил обрывок слова, то чей-то неконченный крик.
Слыхал ты в январские ночи //
Метели пронзительный
вой, // И волчьи горящие очи // Видал на опушке лесной, // Продрогнешь, натерпишься страху, // А там — и опять ничего! // Да видно хозяин дал маху — // Зима доконала его!..
При жизни мать рассказала Евсею несколько сказок. Рассказывала она их зимними ночами, когда
метель, толкая избу в стены, бегала по крыше и всё ощупывала, как будто искала чего-то, залезала в трубу и плачевно
выла там на разные голоса. Мать говорила сказки тихим сонным голосом, он у неё рвался, путался, часто она повторяла много раз одно и то же слово — мальчику казалось, что всё, о чём она говорит, она видит во тьме, только — неясно видит.