Неточные совпадения
— Вот, не спишь, хотя уже двенадцатый час, а утром тебя не добудишься. Теперь тебе придется вставать
раньше, Степан Андреевич не
будет жить у нас.
Клим
был уверен, что в доме нет ничего незнакомого ему, но вдруг являлось что-то новое, не замеченное
раньше.
В полутемном коридоре, над шкафом для платья, с картины, которая
раньше была просто темным квадратом, стали смотреть задумчивые глаза седой старухи, зарытой во тьму.
Немая и мягонькая, точно кошка, жена писателя вечерами непрерывно разливала чай. Каждый год она
была беременна, и
раньше это отталкивало Клима от нее, возбуждая в нем чувство брезгливости; он
был согласен с Лидией, которая резко сказала, что в беременных женщинах
есть что-то грязное. Но теперь, после того как он увидел ее голые колени и лицо, пьяное от радости, эта женщина, однообразно ласково улыбавшаяся всем, будила любопытство, в котором уже не
было места брезгливости.
Брезгливо вздрогнув, Клим соскочил с кровати. Простота этой девушки и
раньше изредка воспринималась им как бесстыдство и нечистоплотность, но он мирился с этим. А теперь ушел от Маргариты с чувством острой неприязни к ней и осуждая себя за этот бесполезный для него визит.
Был рад, что через день уедет в Петербург. Варавка уговорил его поступить в институт инженеров и устроил все, что
было необходимо, чтоб Клима приняли.
«Приходится соглашаться с моим безногим сыном, который говорит такое:
раньше революция на испанский роман с приключениями похожа
была, на опасную, но весьма приятную забаву, как, примерно, медвежья охота, а ныне она становится делом сугубо серьезным, муравьиной работой множества простых людей. Сие, конечно,
есть пророчество, однако не лишенное смысла. Действительно: надышали атмосферу заразительную, и доказательством ее заразности не одни мы, сущие здесь пьяницы, служим».
— Он и
раньше был ненормален, — настойчиво заметил Самгин.
Глаза Клима, жадно поглотив царя, все еще видели его голубовато-серую фигуру и на красивеньком лице — виноватую улыбку. Самгин чувствовал, что эта улыбка лишила его надежды и опечалила до слез. Слезы явились у него
раньше, но это
были слезы радости, которая охватила и подняла над землею всех людей. А теперь вслед царю и затихавшему вдали крику Клим плакал слезами печали и обиды.
Одни кричат: «Слово жило
раньше бога», а другие: «Врете! слово
было в боге, оно
есть — свет, и мир создан словосветом».
Каждый раз, когда ему
было плохо, он уверял себя, что так плохо он еще никогда
раньше не чувствовал.
Клим улыбнулся, внимательно следя за мягким блеском бархатных глаз;
было в этих глазах нечто испытующее, а в тоне Прейса он слышал и
раньше знакомое ему сознание превосходства учителя над учеником. Вспомнились слова какого-то антисемита из «Нового времени»: «Аристократизм древней расы выродился у евреев в хамство».
Но
раньше этого ему
было выписано проходное свидетельство во Псков, и вот этим свидетельством воспользовалось другое лицо.
Самгин отметил, что
раньше Варавка
ел жадно, однако спокойно, с уверенностью, что он успеет съесть сколько хочет.
Возвратясь в Москву, он остановился в меблированных комнатах, где жил
раньше, пошел к Варваре за вещами своими и
был встречен самой Варварой. Жестом человека, которого толкнули в спину, она протянула ему руки, улыбаясь, выкрикивая веселые слова. На минуту и Самгин ощутил, что ему приятна эта девица, смущенная несдержанным взрывом своей радости.
Раньше Лютов не курил, да и теперь, очевидно, не научился, слишком часто втягивал дым, жевал мундштук, морщился; борта его фрака
были осыпаны пеплом.
Авторитетным тоном, небрежно, как
раньше, он говорил ей маленькие дерзости, бесцеремонно высмеивая ее вкусы, симпатии, мнения; он даже пробовал ласкать ее в моменты, когда она не хотела этого или когда это
было физиологически неудобно ей.
— Злой работник, а? — спросил Косарев, подходя к Самгину. — Еще теперь его чахотка
ест, а
раньше он
был — не ходи мимо! Баба, сестра его, дурочкой родилась.
В этот вечер она
была особенно нежна с ним и как-то грустно нежна. Изредка, но все чаще, Самгин чувствовал, что ее примиренность с жизнью, покорность взятым на себя обязанностям передается и ему, заражает и его. Но тут он открыл в ней черту,
раньше не замеченную им и родственную Нехаевой: она тоже обладала способностью смотреть на людей издалека и видеть их маленькими, противоречивыми.
Самгин
пил чай, незаметно рассматривая знакомое, но очень потемневшее лицо, с черной эспаньолкой и небольшими усами. В этом лице явилось что-то аскетическое и еврейское, но глаза не изменились, в них, как
раньше, светился неприятно острый огонек.
Алина не
пела, а только расстилала густой свой голос под слова Дуняшиной песни, — наивные, корявенькие слова.
Раньше Самгин не считал нужным, да и не умел слушать слова этих сомнительно «народных» песен, но Дуняша выговаривала их с раздражающей ясностью...
Клим сообразил, что командует медник, — он лудил кастрюли, самовары и дважды являлся жаловаться на Анфимьевну, которая обсчитывала его. Он — тощий, костлявый, с кусочками черных зубов во рту под седыми усами. Болтлив и глуп. А Лаврушка — его ученик и приемыш. Он жил на побегушках у акушерки, квартировавшей
раньше в доме Варвары. Озорной мальчишка. Любил
петь: «Что ты, суженец, не весел». А надо
было петь — сундженец, сундженский казак.
Длинный, похожий на куклу-марионетку, болтливый и
раньше самодовольный, а теперь унылый, — он всегда
был неприятен и становился все более неприятным Самгину, возбуждая в нем какие-то неопределенные подозрения.
«По глупости и со скуки», — объяснил себе Самгин. Он и
раньше не считал себя хозяином в доме, хотя держался, как хозяин; не считал себя вправе и делать замечания Анфимьевне, но, забывая об этом, — делал. В это утро он
был плохо настроен.
— Трудно поумнеть, — вздохнула Дуняша. —
Раньше, хористкой, я
была умнее, честное слово! Это я от мужа поглупела. Невозможный! Ему скажешь три слова, а он тебе — триста сорок! Один раз, ночью, до того заговорил, что я его по-матерному обругала…
Так она говорила минуты две, три. Самгин слушал терпеливо, почти все мысли ее
были уже знакомы ему, но на этот раз они звучали более густо и мягко, чем
раньше, более дружески. В медленном потоке ее речи он искал каких-нибудь лишних слов, очень хотел найти их, не находил и видел, что она своими словами формирует некоторые его мысли. Он подумал, что сам не мог бы выразить их так просто и веско.
— Из Гурьева.
Есть такой городок на Урал-реке.
Раньше — Яицком звался.
Выговорив это, Самгин смутился, почувствовал, что даже кровь бросилась в лицо ему. Никогда
раньше эта мысль не являлась у него, и он
был поражен тем, что она явилась. Он видел, что Марина тоже покраснела. Медленно сняв руки со стола, она откинулась на спинку дивана и, сдвинув брови, строго сказала...
Огонь в коридоре
был погашен, и Самгин скорее почувствовал, а не увидел в темноте пятно руки с револьвером в ней.
Раньше чем он успел сделать что-нибудь, сквозь неплотно прикрытую занавеску ворвалась полоска света, ослепив его, и раздался изумленный шепот...
— Ногу я сломил! — вновь зарычал Крэйтон. — Это я тоже
буду протестовать. Она
была немножко сломлен,
раньше года, но — это ничего!
Раньше чем Самгин выбрал, в который идти, — грянул гром, хлынул дождь и загнал его в ближайший музей, там
было собрано оружие, стены пестро и скучно раскрашены живописью, все эпизоды австро-прусской и франко-прусской войн.
—
Была я у генеральши Богданович, я говорила тебе о ней: муж — генерал, староста Исакиевского собора, полуидиот, но — жулик. Она — бабочка неглупая, очень приметлива, в денежных делах одинаково человеколюбиво способствует всем ближним, без различия национальностей. Бывала я у ней и
раньше, а на этот раз она меня пригласила для беседы с Бердниковым, — об этой беседе я тебе после расскажу.
Он очень торопился, Дронов, и
был мало похож на того человека, каким знал его Самгин. Он, видимо, что-то утратил, что-то приобрел, а в общем — выиграл. Более сытым и спокойнее стало его плоское, широконосое лицо, не так заметно выдавались скулы, не так раздерганно бегали рыжие глаза, только золотые зубы блестели еще более ярко. Он сбрил усы. Говорил он более торопливо, чем
раньше, но не так нагло. Как прежде, он отказался от кофе и попросил белого вина.
Идя домой, по улицам, приятно освещенным луною, вдыхая острый, но освежающий воздух, Самгин внутренне усмехался. Он
был доволен. Он вспоминал собрания на кулебяках Анфимьевны у Хрисанфа и все, что наблюдалось им до Московского восстания, — вспоминал и видел, как резко изменились темы споров, интересы, как открыто говорят о том, что
раньше замалчивалось.
— Тоську в Буй выслали. Костромской губернии, — рассказывал он. — Туда как будто
раньше и не ссылали, черт его знает что за город, жителя в нем две тысячи триста человек. Одна там, только какой-то поляк угряз, опростился, пчеловодством занимается. Она — ничего, не скучает, книг просит. Послал все новинки — не угодил! Пишет: «Что ты смеешься надо мной?» Вот как… Должно
быть, она серьезно втяпалась в политику…
Его округлая, плотная фигура потеряла свою упругость, легкость, серый, затейливого покроя костюм
был слишком широк, обнаруживал незаметную
раньше угловатость движений, круглое лицо похудело, оплыло, и широко открылись незнакомые Самгину жалкие, собачьи глаза.
Он и
раньше был внешне несколько похож на Дронова, такой же кругленький, крепкий, звонкий, но
раньше это сходство только подчеркивало неуклюжесть Ивана, а теперь Дронов казался пригляднее.
В довершение путаницы крестьянин Анисим Фроленков заявил, что луга, которые монастырь не оспаривает, Ногайцев продал ему тотчас же после решения окружного суда, а монастырь будто бы пользовался сеном этих лугов в уплату по векселю, выданному Фроленковым. Клим Иванович Самгин и
раньше понимал, что это дело темное и что Прозоров, взявшись вести его, поступил неосторожно, а на днях к нему явился Ногайцев и окончательно убедил его — дело это надо прекратить. Ногайцев
был испуган и не скрывал этого.
Ничего нового не
было в этих мыслях, но они являлись в связи более крепкой и с большей уверенностью, чем когда-либо
раньше.
— Бросьте, батенька! Это — дохлое дело. Еще
раньше дня на три, ну, может
быть… А теперь мы немножко танцуем назад, составы кормежных поездов гонят куда только возможно гнать, все перепуталось, и мы сами ничего не можем найти. Боеприпасы убирать надобно, вот что. Кое-что, пожалуй, надобно
будет предать огню.
Раньше он к евреям относился равнодушно, дело Бейлиса
было для него делом, которое компрометирует страну, а лицо страны — это ее интеллигенция.
— Тосю я уважаю. Единственную. Она в Ростове-на-Дону. Недавно от нее посланец
был с запиской, написала, чтоб я выдал ему деньжата ее, 130 рублей. Я дал 300. У меня много их, денег. А посланец эдакий… топор. Сушеная рыба. Ночевал у меня. Он и
раньше бывал у Тоси. Какой-то Тырков, Толчков…