Неточные совпадения
— Правду говоря, — нехорошо это было видеть, когда он сидел верхом
на спине Бобыля. Когда Григорий злится, лицо у него… жуткое! Потом Микеша плакал. Если б его просто
побили, он бы не так обиделся, а тут — за уши! Засмеяли его, ушел в батраки
на хутор к Жадовским. Признаться — я рада была,
что ушел, он мне в комнату всякую дрянь через окно бросал — дохлых мышей, кротов, ежей живых, а я страшно боюсь ежей!
Народ подпрыгивал, размахивая руками, швырял в воздух фуражки, шапки. Кричал он так,
что было совершенно не слышно, как пара бойких лошадей губернатора Баранова
бьет копытами по булыжнику. Губернатор торчал в экипаже, поставив колено
на сиденье его, глядя назад, размахивая фуражкой, был он стального цвета, отчаянный и героический, золотые бляшки орденов блестели
на его выпуклой груди.
Он пролетел, сопровождаемый тысячеголосым ревом, такой же рев и встречал его. Мчались и еще какие-то экипажи, блестели мундиры и ордена, но уже было слышно,
что лошади
бьют подковами, колеса катятся по камню и все вообще опустилось
на землю.
— Ненависть — я не признаю. Ненавидеть — нечего, некого. Озлиться можно
на часок, другой, а ненавидеть — да за
что же? Кого? Все идет по закону естества. И — в гору идет. Мой отец
бил мою мать палкой, а я вот… ни
на одну женщину не замахивался даже… хотя, может, следовало бы и ударить.
— Мой брат недавно прислал мне письмо с одним товарищем, — рассказывал Самгин. — Брат — недалекий парень, очень мягкий. Его испугало крестьянское движение
на юге и потрясла дикая расправа с крестьянами. Но он пишет,
что не в силах ненавидеть тех, которые
били, потому
что те, которых
били, тоже безумны до ужаса.
Особенно звонко и тревожно кричали женщины. Самгина подтолкнули к свалке, он очутился очень близко к человеку с флагом, тот все еще держал его над головой, вытянув руку удивительно прямо: флаг был не больше головного платка, очень яркий, и струился в воздухе, точно пытаясь сорваться с палки. Самгин толкал спиною и плечами людей сзади себя, уверенный,
что человека с флагом будут
бить. Но высокий, рыжеусый, похожий
на переодетого солдата, легко согнул руку, державшую флаг, и сказал...
— Нет, — Радеев-то, сукин сын, а? Послушал бы ты,
что он говорил губернатору, Иуда! Трусова, ростовщица, и та — честнее! Какой же вы, говорит, правитель, ваше превосходительство! Гимназисток
на улице
бьют, а вы —
что? А он ей — скот! — надеюсь, говорит,
что после этого благомыслящие люди поймут,
что им надо идти с правительством, а не с жидами, против его, а?
— Казарма — чирей
на земле, фурункул, — видишь? Дерево — фонтан, оно
бьет из земли толстой струей и рассыпает в воздухе капли жидкого золота. Ты этого не видишь, я — вижу.
Что?
Самгин подошел к столбу фонаря, прислонился к нему и стал смотреть
на работу. В улице было темно, как в печной трубе, и казалось,
что темноту создает возня двух или трех десятков людей. Гулко крякая, кто-то
бил по булыжнику мостовой ломом, и, должно быть, именно его уговаривал мягкий басок...
—
Чего это? Водой облить? Никак нельзя. Пуля в лед ударит, — ледом будет
бить! Это мне известно.
На горе святого Николая, когда мы Шипку защищали, турки делали много нам вреда ледом. Постой! Зачем бочку зря кладешь? В нее надо набить всякой дряни. Лаврушка, беги сюда!
«Страшный человек», — думал Самгин, снова стоя у окна и прислушиваясь. В стекла точно невидимой подушкой
били. Он совершенно твердо знал,
что в этот час тысячи людей стоят так же, как он, у окошек и слушают, ждут конца. Иначе не может быть. Стоят и ждут. В доме долгое время было непривычно тихо. Дом как будто пошатывался от мягких толчков воздуха, а
на крыше точно снег шуршал, как шуршит он весною, подтаяв и скатываясь по железу.
На другой день он проснулся рано и долго лежал в постели, куря папиросы, мечтая о поездке за границу. Боль уже не так сильна, может быть, потому,
что привычна, а тишина в кухне и
на улице непривычна, беспокоит. Но скоро ее начали раскачивать толчки с улицы в розовые стекла окон, и за каждым толчком следовал глухой, мощный гул, не похожий
на гром. Можно было подумать,
что на небо, вместо облаков, туго натянули кожу и по коже
бьют, как в барабан, огромнейшим кулаком.
— Арестовали, расстреляв
на глазах его человек двадцать рабочих. Вот как-с! В Коломне — черт знает
что было, в Люберцах — знаешь?
На улицах
бьют, как мышей.
Столыпиным недовольны за то,
что он не решается прикрыть Думу,
на митингах левые
бьют кадетов, — те, от обиды, поворачивают направо.
— Сожгли Отрадное-то! Подожгли, несмотря
на солдат. Захария немножко
побили, едва ноги унес. Вся левая сторона дома сгорела и контора, сарай, конюшни. Ладно,
что хлеб успела я продать.
— Я к тому,
что крестьянство, от скудости своей, бунтует, за это его розгами порют, стреляют, в тюрьмы гонят.
На это — смелость есть. А выселить лишок в Сибирь али в Азию — не хватает смелости! Вот это — нельзя понять! Как так?
Бить не жалко, а переселить — не решаются? Тут,
на мой мужицкий разум, политика шалит. Балует политика-то. Как скажете?
— Бир, — сказал Петров, показывая ей два пальца. — Цвей бир! [Пару пива! (нем.)] Ничего не понимает, корова. Черт их знает, кому они нужны, эти мелкие народы? Их надобно выселить в Сибирь, вот
что! Вообще — Сибирь заселить инородцами. А то, знаете, живут они
на границе, все эти латыши, эстонцы, чухонцы, и тяготеют к немцам. И все — революционеры. Знаете, в пятом году, в Риге, унтер-офицерская школа отлично расчесала латышей,
били их, как бешеных собак. Молодцы унтер-офицеры, отличные стрелки…
Неточные совпадения
Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит
на чем свет стоит новый порядок вещей, преследование взяток и вежливые, облагороженные обращения чиновников.
Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел,
что город никак не уступал другим губернским городам: сильно
била в глаза желтая краска
на каменных домах и скромно темнела серая
на деревянных.
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно с толку, так
что сколько ни продолжал он стоять
на одном и том же месте, хлопать левым глазом и
бить себя платком по бороде, сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.
Слова хозяйки были прерваны странным шипением, так
что гость было испугался; шум походил
на то, как бы вся комната наполнилась змеями; но, взглянувши вверх, он успокоился, ибо смекнул,
что стенным часам пришла охота
бить. За шипеньем тотчас же последовало хрипенье, и, наконец, понатужась всеми силами, они пробили два часа таким звуком, как бы кто колотил палкой по разбитому горшку, после
чего маятник пошел опять покойно щелкать направо и налево.
Она бросалась к детям, кричала
на них, уговаривала, учила их тут же при народе, как плясать и
что петь, начинала им растолковывать, для
чего это нужно, приходила в отчаяние от их непонятливости,
била их…