Неточные совпадения
Это было смешно и непонятно: наверху, в доме, жили бородатые крашеные персияне, а в подвале старый желтый калмык продавал овчины. По лестнице можно съехать верхом
на перилах или, когда
упадешь, скатиться кувырком, — это я знал хорошо. И при чем тут вода? Всё неверно и забавно спутано.
Мне страшно; они возятся
на полу около отца, задевают его, стонут и кричат, а он неподвижен и точно смеется. Это длилось долго — возня
на полу; не однажды мать вставала
на ноги и снова
падала; бабушка выкатывалась из комнаты, как большой черный мягкий шар; потом вдруг во тьме закричал ребенок.
— Видно, в наказание господь дал, — расчеши-ка вот их, окаянные! Смолоду я гривой этой хвасталась,
на старости кляну! А ты
спи! Еще рано, — солнышко чуть только с ночи поднялось…
— Ну, ино не
спи, — тотчас согласилась она, заплетая косу и поглядывая
на диван, где вверх лицом, вытянувшись струною, лежала мать. — Как это ты вчера бутыль-то раскокал? Тихонько говори!
До нее как будто
спал я, спрятанный в темноте, но явилась она, разбудила, вывела
на свет, связала всё вокруг меня в непрерывную нить, сплела всё в разноцветное кружево и сразу стала
на всю жизнь другом, самым близким сердцу моему, самым понятным и дорогим человеком, — это ее бескорыстная любовь к миру обогатила меня, насытив крепкой силой для трудной жизни.
Заплакали дети, отчаянно закричала беременная тетка Наталья; моя мать потащила ее куда-то, взяв в охапку; веселая рябая нянька Евгенья выгоняла из кухни детей;
падали стулья; молодой широкоплечий подмастерье Цыганок сел верхом
на спину дяди Михаила, а мастер Григорий Иванович, плешивый, бородатый человек в темных очках, спокойно связывал руки дяди полотенцем.
Однажды, когда он
спал после обеда в кухне
на полатях, ему накрасили лицо фуксином, и долго он ходил смешной, страшный: из серой бороды тускло смотрят два круглых пятна очков, и уныло опускается длинный багровый нос, похожий
на язык.
Особенно напряженно слушал Саша Михаилов; он всё вытягивался в сторону дяди, смотрел
на гитару, открыв рот, и через губу у него тянулась слюна. Иногда он забывался до того, что
падал со стула, тыкаясь руками в пол, и, если это случалось, он так уж и сидел
на полу, вытаращив застывшие глаза.
В кухне, среди пола, лежал Цыганок, вверх лицом; широкие полосы света из окон
падали ему одна
на голову,
на грудь, другая —
на ноги.
Нянька Евгенья, присев
на корточки, вставляла в руку Ивана тонкую свечу; Иван не держал ее, свеча
падала, кисточка огня тонула в крови; нянька, подняв ее, отирала концом запона и снова пыталась укрепить в беспокойных пальцах. В кухне плавал качающий шёпот; он, как ветер, толкал меня с порога, но я крепко держался за скобу двери.
На пол валилась одежда, мешая мне видеть Ивана; я вылез,
попал под ноги деда. Он отшвырнул меня прочь, грозя дядьям маленьким красным кулаком...
— А непонятно мне —
на что они? Ползают и ползают, черные. Господь всякой тле свою задачу задал: мокрица показывает, что в доме сырость; клоп — значит, стены грязные; вошь
нападает — нездоров будет человек, — всё понятно! А эти, — кто знает, какая в них сила живет,
на что они насылаются?
Крыша мастерской уже провалилась; торчали в небо тонкие жерди стропил, курясь дымом, сверкая золотом углей; внутри постройки с воем и треском взрывались зеленые, синие, красные вихри, пламя снопами выкидывалось
на двор,
на людей, толпившихся пред огромным костром, кидая в него снег лопатами. В огне яростно кипели котлы, густым облаком поднимался пар и дым, странные запахи носились по двору, выжимая слезы из глаз; я выбрался из-под крыльца и
попал под ноги бабушке.
— Пожар — глупость! За пожар кнутом
на площади надо бить погорельца; он — дурак, а то — вор! Вот как надо делать, и не будет пожаров!.. Ступай,
спи. Чего сидишь?
Он сидел
на полу, растопырив ноги, и плевал перед собою, шлепая ладонями по полу.
На печи стало нестерпимо жарко, я слез, но, когда поравнялся с дядей, он поймал меня за ногу, дернул, и я
упал, ударившись затылком.
— На-ко, отведи этого
спать…
Окно его выходило
на улицу, и, перегнувшись через подоконник, можно было видеть, как вечерами и по праздникам из кабака вылезают пьяные, шатаясь, идут по улице, орут и
падают.
Тотчас же вдребезги разлетелось верхнее стекло окна и
на стол около бабушки
упала половинка кирпича.
Он ударил ее колом по руке; было видно, как, скользнув мимо окна,
на руку ей
упало что-то широкое, а вслед за этим и сама бабушка осела, опрокинулась
на спину, успев еще крикнуть...
Я сидел долго-долго, наблюдая, как он скоблит рашпилем кусок меди, зажатый в тиски;
на картон под тисками
падают золотые крупинки опилок. Вот он собрал их в горсть, высыпал в толстую чашку, прибавил к ним из баночки пыли, белой, как соль, облил чем-то из темной бутылки, — в чашке зашипело, задымилось, едкий запах бросился в нос мне, я закашлялся, замотал головою, а он, колдун, хвастливо спросил...
Золотисто-рыжий петух Мамай, взлетев
на изгородь сада, укрепился, встряхнул крыльями, едва не
упал и, обидевшись, сердито бормочет, вытянув шею.
Идет неуклюжий Валей, ступая по грязи тяжело, как старая лошадь; скуластое лицо его надуто, он смотрит, прищурясь, в небо, а оттуда прямо
на грудь ему
падает белый осенний луч, — медная пуговица
на куртке Валея горит, татарин остановился и трогает ее кривыми пальцами.
Я, с полатей, стал бросать в них подушки, одеяла, сапоги с печи, но разъяренный дед не замечал этого, бабушка же свалилась
на пол, он бил голову ее ногами, наконец споткнулся и
упал, опрокинув ведро с водой. Вскочил, отплевываясь и фыркая, дико оглянулся и убежал к себе,
на чердак; бабушка поднялась, охая, села
на скамью, стала разбирать спутанные волосы. Я соскочил с полатей, она сказала мне сердито...
Пусть возьмет кто-нибудь булатный нож
Да подбросит его в небо чистое,
Твоя правда — нож меня убьет,
Моя правда —
на тебя
падет!
— Но сдался, Евстигней-то, крепко
на своем стоит, упрям, вроде бы дедушко наш! Ну-ко,
спи, пора…
Всё лето, исключая, конечно, непогожие дни, я прожил в саду, теплыми ночами даже
спал там
на кошме [Кошма — большой кусок войлока, войлочный ковер из овечьей или верблюжьей шерсти.], подаренной бабушкой; нередко и сама она ночевала в саду, принесет охапку сена, разбросает его около моего ложа, ляжет и долго рассказывает мне о чем-нибудь, прерывая речь свою неожиданными вставками...
Я
спал между печью и окном,
на полу, мне было коротко, ноги я засовывал в подпечек, их щекотали тараканы. Этот угол доставил мне немало злых удовольствий, — дед, стряпая, постоянно выбивал стекла в окне концами ухватов и кочерги. Было смешно и странно, что он, такой умный, не догадается обрезать ухваты.
Встав со стула, она медленно передвинулась в свой угол, легла
на постель и стала вытирать платком вспотевшее лицо. Рука ее двигалась неверно, дважды
упала мимо лица
на подушку и провела платком по ней.