Неточные совпадения
Я не знал другой жизни, но смутно помнил, что отец и
мать жили не так: были у них другие речи, другое веселье,
ходили и сидели они всегда рядом, близко.
Но особенно хорошо сказывала она стихи о том, как богородица
ходила по мукам земным, как она увещевала разбойницу «князь-барыню» Енгалычеву не бить, не грабить русских людей; стихи про Алексея божия человека, про Ивана-воина; сказки о премудрой Василисе, о Попе-Козле и божьем крестнике; страшные были о Марфе Посаднице, о Бабе Усте, атамане разбойников, о Марии, грешнице египетской, о печалях
матери разбойника; сказок, былей и стихов она знала бесчисленно много.
А может,
ходит по земле, считая ее сокровища, как
ходила «князь-барыня» Енгалычева вместе с божией
матерью, и богородица уговаривает
мать мою, как уговаривала «князь-барыню...
Но эта забава не
прошла даром: однажды, после удачного урока, когда
мать спросила, выучены ли, наконец, стихи, я, помимо воли, забормотал...
Шумно и весело
прошли святки, почти каждый вечер у
матери бывали ряженые, она сама рядилась — всегда лучше всех — и уезжала с гостями.
После святок
мать отвела меня и Сашу, сына дяди Михаила, в школу. Отец Саши женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, стала бить его, и, по настоянию бабушки, дед взял Сашу к себе. В школу мы
ходили с месяц времени, из всего, что мне было преподано в ней, я помню только, что на вопрос: «Как твоя фамилия?» — нельзя ответить просто: «Пешков», — а надобно сказать: «Моя фамилия — Пешков». А также нельзя сказать учителю: «Ты, брат, не кричи, я тебя не боюсь…»
Я вскочил с постели, вышиб ногами и плечами обе рамы окна и выкинулся на двор, в сугроб снега. В тот вечер у
матери были гости, никто не слыхал, как я бил стекла и ломал рамы, мне пришлось пролежать в снегу довольно долго. Я ничего не сломал себе, только вывихнул руку из плеча да сильно изрезался стеклами, но у меня отнялись ноги, и месяца три я лежал, совершенно не владея ими; лежал и слушал, как всё более шумно живет дом, как часто там, внизу, хлопают двери, как много
ходит людей.
А Яшка-то с Мишкой еще не поспели воротиться, по трактирам
ходят, отца-мать славят.
Прошло много пустого времени, и меня снова переселили к
матери в подвальный этаж каменного дома,
мать тотчас же сунула меня в школу; с первого же дня школа вызвала во мне отвращение.
Несколько дней я не
ходил в школу, а за это время вотчим, должно быть, рассказал о подвиге моем сослуживцам, те — своим детям, один из них принес эту историю в школу, и, когда я пришел учиться, меня встретили новой кличкой — вор. Коротко и ясно, но — неправильно: ведь я не скрыл, что рубль взят мною. Попытался объяснить это — мне не поверили, тогда я ушел домой и сказал
матери, что в школу не пойду больше.
После этого мы стали еще беднее жить. Продали лошадь и последних овец, и хлеба у нас часто не было.
Мать ходила занимать у родных. Вскоре и бабушка померла. Помню я, как матушка по ней выла и причитала: «Уже родимая моя матушка! На кого ты меня оставила, горькую, горемычную? На кого покинула свое дитятко бессчастное? Где я ума-разума возьму? Как мне век прожить?» И так она долго плакала и причитала.
Неточные совпадения
Через минуту она вышла из галереи с
матерью и франтом, но,
проходя мимо Грушницкого, приняла вид такой чинный и важный — даже не обернулась, даже не заметила его страстного взгляда, которым он долго ее провожал, пока, спустившись с горы, она не скрылась за липками бульвара…
Прошла почти неделя, а я еще не познакомился с Лиговскими. Жду удобного случая. Грушницкий, как тень, следует за княжной везде; их разговоры бесконечны: когда же он ей наскучит?..
Мать не обращает на это внимания, потому что он не жених. Вот логика
матерей! Я подметил два, три нежные взгляда, — надо этому положить конец.
Но Авдотья Романовна как будто ждала очереди и,
проходя вслед за
матерью мимо Сони, откланялась ей внимательным, вежливым и полным поклоном. Сонечка смутилась, поклонилась как-то уторопленно и испуганно, и какое-то даже болезненное ощущение отразилось в лице ее, как будто вежливость и внимание Авдотьи Романовны были ей тягостны и мучительны.
— Это мне удивительно, — начал он после некоторого раздумья и передавая письмо
матери, но не обращаясь ни к кому в частности, — ведь он по делам
ходит, адвокат, и разговор даже у него такой… с замашкой, — а ведь как безграмотно пишет.
Нет, Дунечка, все вижу и знаю, о чем ты со мной много — то говорить собираешься; знаю и то, о чем ты всю ночь продумала,
ходя по комнате, и о чем молилась перед Казанскою божией
матерью, которая у мамаши в спальне стоит.