Неточные совпадения
Шаркали по крыше тоскливые вьюги, за дверью на чердаке гулял-гудел ветер, похоронно пело в
трубе, дребезжали вьюшки, днем каркали вороны, тихими ночами с поля доносился заунывный
вой волков, — под эту музыку и росло сердце.
Вот как-то пришел заветный час — ночь, вьюга
воет, в окошки-то словно медведи лезут,
трубы поют, все беси сорвались с цепей, лежим мы с дедушком — не спится, я и скажи: «Плохо бедному в этакую ночь, а еще хуже тому, у кого сердце неспокойно!» Вдруг дедушко спрашивает: «Как они живут?» — «Ничего, мол, хорошо живут».
Потом, как-то не памятно, я очутился в Сормове, в доме, где всё было новое, стены без обоев, с пенькой в пазах между бревнами и со множеством тараканов в пеньке. Мать и вотчим жили в двух комнатах на улицу окнами, а я с бабушкой — в кухне, с одним окном на крышу. Из-за крыш черными кукишами торчали в небо
трубы завода и густо, кудряво дымили, зимний ветер раздувал дым по всему селу, всегда у нас, в холодных комнатах, стоял жирный запах гари. Рано утром волком
выл гудок...
Вечерами над заводом колебалось мутно-красное зарево, освещая концы
труб, и было похоже, что
трубы не от земли к небу поднялись, а опускаются к земле из этого дымного облака, — опускаются, дышат красным и
воют, гудят.
Ветер свистит, весь воздух туго набит чем-то невидимым до самого верху. Мне трудно дышать, трудно идти — и трудно, медленно, не останавливаясь ни на секунду, — ползет стрелка на часах аккумуляторной башни там, в конце проспекта. Башенный шпиц — в тучах — тусклый, синий и глухо воет: сосет электричество.
Воют трубы Музыкального Завода.
На всех балах танцами распоряжался он, подавал музыкантам знак хлопаньем в ладоши, посреди
воя труб и визга скрипок кричал: «En avant deux!», или: «Grande chaine!», или «A vous, mademoiselle!», и то и дело летал, стремительно скользя и шаркая, по зале, весь бледный и в поту.
Неточные совпадения
Прислушиваясь к
вою вьюги в печной
трубе, Дронов продолжал все тем же скучным голосом:
В пекарне становилось все тише, на печи кто-то уже храпел и
выл, как бы вторя гулкому
вою ветра в
трубе. Семь человек за столом сдвинулись теснее, двое положили головы на стол, пузатый самовар возвышался над ними величественно и смешно. Вспыхивали красные огоньки папирос, освещая красивое лицо Алексея, медные щеки Семена, чей-то длинный, птичий нос.
Какие-то секунды Самгин чувствовал себя в состоянии, близком обмороку. Ему даже показалось, что он слышит ревущий нечеловеческий смех и что смех погасил медный
вой и покрякивание
труб оркестра, свист паровозов, сигналы стрелочников.
В нем, в его памяти, как вьюга в
трубе печи,
выло, свистело, стонало.
Самгину казалось, что воздух темнеет, сжимаемый мощным
воем тысяч людей, —
воем, который приближался, как невидимая глазу туча, стирая все звуки, поглотив звон колоколов и крики медных
труб военного оркестра на площади у Главного дома. Когда этот
вой и рев накатился на Клима, он оглушил его, приподнял вверх и тоже заставил орать во всю силу легких: