Неточные совпадения
—
А видишь ты, обоим хочется Ванюшку себе взять, когда у них свои-то мастерские
будут, вот они друг перед другом и хают его: дескать, плохой работник! Это они врут, хитрят.
А еще боятся, что не пойдет к ним Ванюшка, останется с дедом,
а дед — своенравный, он и третью мастерскую с Иванкой завести
может, — дядьям-то это невыгодно
будет, понял?
—
Может, за то бил, что
была она лучше его,
а ему завидно. Каширины, брат, хорошего не любят, они ему завидуют,
а принять не
могут, истребляют! Ты вот спроси-ка бабушку, как они отца твоего со света сживали. Она всё скажет — она неправду не любит, не понимает. Она вроде святой, хоть и вино
пьет, табак нюхает. Блаженная, как бы. Ты держись за нее крепко…
А Григорий Иванович молчал. Черные очки его смотрели прямо в стену дома, в окно, в лицо встречного; насквозь прокрашенная рука тихонько поглаживала широкую бороду, губы его
были плотно сжаты. Я часто видел его, но никогда не слыхал ни звука из этих сомкнутых уст, и молчание старика мучительно давило меня. Я не
мог подойти к нему, никогда не подходил,
а напротив, завидя его, бежал домой и говорил бабушке...
Теперь ясно
было видно, что он плачет, — глаза его
были полны слез; они выступали сверху и снизу, глаза купались в них; это
было странно и очень жалостно. Он бегал по кухне, смешно, неуклюже подпрыгивая, размахивал очками перед носом своим, желая надеть их, и всё не
мог зацепить проволоку за уши. Дядя Петр усмехался, поглядывая на него, все сконфуженно молчали,
а бабушка торопливо говорила...
— Ведь вот, знаешь ты,
можешь!
А над нищими не надо смеяться, господь с ними! Христос
был нищий и все святые тоже…
Я не
мог бежать с ним: в те дни у меня
была своя задача — я решил
быть офицером с большой светлой бородой,
а для этого необходимо учиться. Когда я рассказал брату план, он, подумав, согласился со мною...
— Ты этого еще не
можешь понять, что значит — жениться и что — венчаться, только это — страшная беда, ежели девица, не венчаясь, дитя родит! Ты это запомни да, как вырастешь, на такие дела девиц не подбивай, тебе это
будет великий грех,
а девица станет несчастна, да и дитя беззаконно, — запомни же, гляди! Ты живи, жалеючи баб, люби их сердечно,
а не ради баловства, это я тебе хорошее говорю!
Прижмется, бывало, ко мне, обнимет,
а то схватит на руки, таскает по горнице и говорит: «Ты, говорит, настоящая мне мать, как земля, я тебя больше Варвары люблю!»
А мать твоя, в ту пору, развеселая
была озорница — бросится на него, кричит: «Как ты
можешь такие слова говорить, пермяк, солены уши?» И возимся, играем трое; хорошо жили мы, голуба́ душа!
Счастье его —
был он трезвый,
а они — пьяные, он как-то, с божьей помощью, вытянулся подо льдом-то, держится вверх лицом посередь проруби, дышит,
а они не
могут достать его, покидали некоторое время в голову-то ему ледяшками и ушли — дескать, сам потонет!
— Да, да, — сказала она тихонько, — не нужно озорничать! Вот скоро мы обвенчаемся, потом поедем в Москву,
а потом воротимся, и ты
будешь жить со мной. Евгений Васильевич очень добрый и умный, тебе
будет хорошо с ним. Ты
будешь учиться в гимназии, потом станешь студентом, — вот таким же, как он теперь,
а потом доктором. Чем хочешь, — ученый
может быть чем хочет. Ну, иди, гуляй…
— Это она второй раз запивает, — когда Михайле выпало в солдаты идти — она тоже запила. И уговорила меня, дура старая, купить ему рекрутскую квитанцию.
Может, он в солдатах-то другим стал бы… Эх вы-и…
А я скоро помру. Значит — останешься ты один, сам про себя — весь тут, своей жизни добытчик — понял? Ну, вот. Учись
быть самому себе работником,
а другим — не поддавайся! Живи тихонько, спокойненько,
а — упрямо! Слушай всех,
а делай как тебе лучше…
Немая, высохшая мать едва передвигала ноги, глядя на всё страшными глазами, брат
был золотушный, с язвами на щиколотках, и такой слабенький, что даже плакать громко не
мог,
а только стонал потрясающе, если
был голоден, сытый же дремал и сквозь дрему как-то странно вздыхал, мурлыкал тихонько, точно котенок.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни, не погребут его самого, к неописанной радости зятя и дочери,
а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений,
а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; //
А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок,
а порой // Блистал послушною слезой!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, //
А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И,
может быть, на много дней.
П.
А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение,
может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я
мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это
было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; //
А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше
мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.