Неточные совпадения
Вёл он себя буйно, пил много, точно огонь заливая внутри себя, пил не пьянея и заметно похудел в
эти дни. От Ульяны Баймаковой держался в стороне, но дети его заметили, что он посматривает на неё требовательно, гневно. Он очень хвастался силой своей, тянулся на палке
с гарнизонными солдатами, поборол пожарного и троих каменщиков, после
этого к нему подошёл землекоп Тихон Вялов и не предложил, а потребовал...
Он чувствует себя сильнее и умнее рядом
с этой женщиной,
днём — всегда ровной, спокойной, разумной хозяйкой, которую город уважает за ум её и грамотность. Однажды, растроганный её девичьими ласками, он сказал...
Ты, Пётр, сухо
с рабочими говоришь и всё о
деле,
это — не годится, надобно уметь и о пустяках поболтать.
—
Дела много, — и быстро отошёл прочь.
Это обидело женщину, она не впервые чувствовала, что деверь не так ласков
с нею, как прежде. Ей жилось скучно. За четыре, года она родила двух девочек и уже снова ходила непорожней.
Обидно было видеть, что мать, такая прямодушная раньше, теперь хитрит
с людями и фальшивит; она, видимо, боится Пётра и, чтоб он но замечал
этого, говорит
с ним льстиво, восхищается его деловитостью; боится она, должно быть, и насмешливых глаз Алексея, ласково шутит
с ним, перешёптывается о чём-то и часто делает ему подарки; в
день именин подарила фарфоровые часы
с фигурками овец и женщиной, украшенной цветами;
эта красивая, искусно сделанная вещь всех удивила.
Медленно шагая рядом
с женою, он ощущал, что
день этот подарил ему вместе
с плохим нечто хорошее и что он, Пётр Артамонов, человек, каким до сего
дня не знал себя, — очень умный и хитрый, он только что ловко обманул кого-то, кто навязчиво беспокоил его душу тёмными мыслями.
На двенадцатый
день после
этой ночи, на утренней заре, сыпучей, песчаной тропою, потемневшей от обильной росы, Никита Артамонов шагал
с палкой в руке,
с кожаным мешком на горбу, шагал быстро, как бы торопясь поскорее уйти от воспоминаний о том, как родные провожали его: все они, не проспавшись, собрались в обеденной комнате, рядом
с кухней, сидели чинно, говорили сдержанно, и было так ясно, что ни у кого из них нет для него ни единого сердечного слова.
Пётр угрюмо отошёл от него. Если не играли в карты, он одиноко сидел в кресле, излюбленном им, широком и мягком, как постель; смотрел на людей, дёргая себя за ухо, и, не желая соглашаться ни
с кем из них, хотел бы спорить со всеми; спорить хотелось не только потому, что все
эти люди не замечали его, старшего в
деле, но ещё и по другим каким-то основаниям.
Эти основания были неясны ему, говорить он не умел и лишь изредка, натужно, вставлял своё слово...
Недели каникул пробегали неуловимо быстро, и вот дети уже собираются уезжать. Выходит как-то так, что Наталья напутствует благими советами Якова, а отец говорит Илье не то, что хотел бы сказать. Но ведь как скажешь, что скучно жить в комариной туче однообразных забот о
деле? Об
этом не говорят
с мальчишками.
Он ставил
эту женщину рядом
с собою, и тотчас же возникала пред ним жизнь удивительно лёгкая, уютная, красивая внешне, приятно тихая внутренне, без необходимости ежедневно видеть десятки нерадивых к
делу людей; всегда чем-то недовольные, они то кричали, жаловались, то лгали, стараясь обмануть, их назойливая лесть раздражала так же, как плохо скрытая, но всё растущая враждебность.
Тем более непонятна и неприятна была ему дружба Серафима
с Тихоном, Тихон же как будто нарочно углублял
эту неприязнь.
День именин Вялова на двадцатом году его службы у Артамоновых Наталья решила сделать особенно торжественным
днём для именинника.
Подчиняясь своей привычке спешить навстречу неприятному, чтоб скорее оттолкнуть его от себя, обойти, Пётр Артамонов дал сыну
поделю отдыха и приметил за
это время, что Илья говорит
с рабочими на «вы», а по ночам долго о чём-то беседует
с Тихоном и Серафимом, сидя
с ними у ворот; даже подслушал из окна, как Тихон мёртвеньким голосом своим выливал дурацкие слова...
— Ты что-то часто говоришь об
этом: портятся люди, портятся. Но ведь
это дело не наше;
это дело попов, учителей, ну — кого там? Лекарей разных, начальства.
Это им наблюдать, чтобы народ не портился,
это — их товар, а мы
с тобой — покупатели. Всё, брат, понемножку портится. Ты вот стареешь, и я тоже. Однако ведь ты не скажешь девке: не живи, девка, старухой будешь!
— Да. Отец Феодор внушает: «Читай книги!» Я — читаю, а книга для меня, как дальний лес, шумит невнятно. Сегодняшнему
дню книга не отвечает. Теперь возникли такие мысли — их книгой не покроешь. Сектант пошёл отовсюду. Люди рассуждают, как сны рассказывают, или —
с похмелья. Вот — Мурзин
этот…
Вдруг музыка оборвалась, женщина спрыгнула на пол, чёрный Стёпа окутал её золотистым халатом и убежал
с нею, а люди закричали, завыли, хлопая ладонями, хватая друг друга; завертелись лакеи, белые, точно покойники в саванах; зазвенели рюмки и бокалы, и люди начали пить жадно, как в знойный
день. Пили и ели они нехорошо, непристойно; было почти противно видеть головы, склонённые над столом,
это напоминало свиней над корытом.
Этот рысистый человек, тощий,
с палочкой в руке, остроглазый, сверкал и дымил, пылая ненасытной жадностью к игре
делом.
Артамонов старший слушал, покрякивая, много ел, старался меньше пить и уныло чувствовал себя среди
этих людей зверем другой породы. Он знал: все они — вчерашние мужики; видел во всех что-то разбойное, сказочное, внушающее почтение к ним и общее
с его отцом. Конечно, отец был бы
с ними и в
деле и в кутежах, он, вероятно, так же распутничал бы и жёг деньги, точно стружку. Да, деньги — стружка для
этих людей, которые неутомимо, со всею силой строгают всю землю, друг друга, деревню.
Она должна была знать, что Алексей не брезгует и девицами её хора, она, конечно, видела
это. Но отношение её к брату было дружеское, Пётр не однажды слышал, как Алексей советуется
с нею о людях и
делах,
это удивляло его, и он вспоминал отца, Ульяну Баймакову.
Быком, наклоня голову, Артамонов старший ходил по корпусам, по двору, шагал по улице посёлка, пугая ребятишек, и всюду ощущал нечто новое, странное: в
этом большом
деле он являлся почти лишним, как бы зрителем. Было приятно видеть, что Яков понимает
дело и, кажется, увлечён им; его поведение не только отвлекало от мыслей о старшем сыне, но даже примиряло
с Ильёй.
Эти маленькие удовольствия несколько примиряли его со множеством обид, которые он испытывал со стороны бойких людей, всё более крепко забиравших
дело в свои цепкие руки, отодвигая его в сторону, в одиночество. Но и в одиночестве он нашёл, надумал нечто горестно приятное, одиночество знакомило его
с новым, хотя уже смутно знакомым, —
с Петром Артамоновым иного рисунка, иного характера.
После скандала
с петицией Воропонова Мирон стал для него окончательно, непримиримо противен, но он видел, что фабрика всецело в руках
этого человека, Мирон ведёт
дело ловко, уверенно, рабочие слушают его или боятся; они ведут себя смирнее городских.
В сущности, ведь ясно: все люди стремятся к одному и тому же, к полноте покоя; суета
дня —
это только мало приятное введение к тишине ночи, к тем часам, когда остаёшься один на один
с женщиной, а потом, приятно утомлённый её ласками, спишь без сновидений.
— Я вам прямо скажу, хотя
это — секрет, — говорил Носков, всё возясь
с ногою своей. — Я тут для вашей пользы живу, для наблюдения за рабочими вашими. Я, может быть, нарочно сказал, что хотел напугать вас, а мне на самом-то
деле надо было схватить одного человека и я опознался…
— У нас: Седова, Крикунова, Абрамова и пятерых помоложе. Хотя арестовывать приезжали жандармы из губернии, но, разумеется,
это дело Нестеренко, и, таким образом, жена его хворает
с явной пользой для нас. Да, он — не глуп. Боится, чтоб его не кокнули…
Своею бойкою игрою
с делом Митя был похож на дядю Алексея, но в нём не заметно было хозяйской жадности, весёлым балагурством он весьма напоминал плотника Серафима,
это было замечено и отцом; как-то во время ужина, когда Митя размёл, рассеял сердитое настроение за столом, отец, ухмыляясь, проворчал...
—
Это — ваша ошибка и ничья больше! Праздники устанавливает для себя человек. Жизнь — красавица, она требует подарков, развлечений, всякой игры, жить надо
с удовольствием. Каждый
день можно найти что-нибудь для радости.
— Ну-с, приятеля нашего укокали.
Это несомненно, хотя и не доказано. Сделано ловко, можно похвалить. Теперь вот что: дама вашего сердца, Пелагея Назарова, знакома
с девицей Сладкопевцевой, на
днях арестованной в Воргороде. Знакома?
Казалось, Тихон может говорить до конца всех
дней. Говорил он тихо, раздумчиво и как будто беззлобно. Он стал почти невидим в густой, жаркой тьме позднего вечера. Его шершавая речь, напоминая ночной шорох тараканов, не пугала Артамонова, но давила своей тяжестью, изумляя до немоты. Он всё более убеждался, что
этот непонятный человек сошёл
с ума. Вот он длительно вздохнул, как бы свалив
с плеч своих тяжесть, и продолжал всё так же однотонно раскапывать прошлое, ненужное...