Неточные совпадения
Невольно думалось
о матери… Однажды, застав меня, когда я пробовал курить папиросы, она начала бить меня, а я
сказал...
Хорошо также дойти до бабушкина бога, до ее богородицы и
сказать им всю правду
о том, как плохо живут люди, как нехорошо, обидно хоронят они друг друга в дрянном песке.
Но не хватает смелости
сказать ей это, и я ухожу, унося толстую книгу
о «любви» и печальное разочарование в сердце.
Я что-то уже читал
о поэте в одном из журналов, но мне хотелось, чтобы она сама рассказала
о нем, и я
сказал, что не слыхал.
— Сильная вы, —
сказал я, вспомнив
о женщине Еве, которая даже бога обманула.
Мне казалось, что он говорит не все, что знает; есть у него еще что-то,
о чем он не хочет
сказать.
— Убить его трудно, —
сказал Ситанов очень спокойно, как говорят
о деле, хорошо знакомом.
Ужинали вяло, без обычного шума и говора, как будто со всеми случилось нечто важное,
о чем надо упорно подумать. А после ужина, когда все улеглись спать, Жихарев
сказал мне, вынув книгу...
Это — все, что она могла
сказать мне в ответ на мои повести
о безобразиях жизни,
о муках людей,
о тоске — обо всем, что меня возмущало.
Как-то раз я спросил его
о боге, — не помню, что именно; он взглянул на меня и очень спокойно
сказал...
— Прямо
скажу: не баба, а цветок в сметане, ей-бо-о!
Когда я
сказал, что вот у меня есть книга
о плотниках, это всех живо заинтересовало, а Осипа — особенно. Он взял книгу из рук у меня, перелистал ее, недоверчиво покачивая иконописного головой.
Если он не пел, то важно надувался, потирал пальцем мертвый, мороженый нос, а на вопросы отвечал односложно, нехотя. Когда я подсел к нему и спросил
о чем-то, он, не взглянув на меня,
сказал...
Мне хотелось поговорить с ним, когда он трезв, но трезвый он только мычал, глядя на все отуманенными, тоскливыми глазами. От кого-то я узнал, что этот на всю жизнь пьяный человек учился в казанской академии, мог быть архиереем, — я не поверил этому. Но однажды, рассказывая ему
о себе, я упомянул имя епископа Хрисанфа; октавист тряхнул головою и
сказал...
Сергей Иванович вздохнул и ничего не отвечал. Ему было досадно, что она заговорила о грибах. Он хотел воротить ее к первым словам, которые она
сказала о своем детстве; но, как бы против воли своей, помолчав несколько времени, сделал замечание на ее последние слова.
— Чтобы вам было проще со мной, я
скажу о себе: подкидыш, воспитывалась в сиротском приюте, потом сдали в монастырскую школу, там выучилась золотошвейному делу, потом была натурщицей, потом [В раннем варианте чернового автографа после: потом — зачеркнуто: три года жила с одним живописцем, натурщицей была, потом меня отбил у него один писатель, но я через год ушла от него, служила.] продавщицей в кондитерской, там познакомился со мной Иван.
Из глаз его выглядывало уныние, в ее разговорах сквозило смущение за Веру и участие к нему самому. Они говорили, даже о простых предметах, как-то натянуто, но к обеду взаимная симпатия превозмогла, они оправились и глядели прямо друг другу в глаза, доверяя взаимным чувствам и характерам. Они даже будто сблизились между собой, и в минуты молчания высказывали один другому глазами то, что могли бы
сказать о происшедшем словами, если б это было нужно.
Неточные совпадения
Городничий. В других городах, осмелюсь доложить вам, градоправители и чиновники больше заботятся
о своей, то есть, пользе. А здесь, можно
сказать, нет другого помышления, кроме того, чтобы благочинием и бдительностью заслужить внимание начальства.
Городничий. Ну что ж,
скажите, ничего не начитывали
о каком-нибудь чиновнике из Петербурга?
Осклабился, товарищам //
Сказал победным голосом: // «Мотайте-ка на ус!» // Пошло, толпой подхвачено, //
О крепи слово верное // Трепаться: «Нет змеи — // Не будет и змеенышей!» // Клим Яковлев Игнатия // Опять ругнул: «Дурак же ты!» // Чуть-чуть не подрались!
«Грехи, грехи, — послышалось // Со всех сторон. — Жаль Якова, // Да жутко и за барина, — // Какую принял казнь!» // — Жалей!.. — Еще прослушали // Два-три рассказа страшные // И горячо заспорили //
О том, кто всех грешней? // Один
сказал: кабатчики, // Другой
сказал: помещики, // А третий — мужики. // То был Игнатий Прохоров, // Извозом занимавшийся, // Степенный и зажиточный
«Отцы! —
сказал Клим Яковлич, // С каким-то визгом в голосе, // Как будто вся утроба в нем, // При мысли
о помещиках, // Заликовала вдруг.