Неточные совпадения
Хорошо также дойти до бабушкина бога, до ее богородицы и
сказать им всю правду о том,
как плохо живут люди,
как нехорошо, обидно хоронят они друг друга в дрянном песке.
Однажды дед пришел из города мокрый весь — была осень, и шли дожди — встряхнулся у порога,
как воробей, и торжественно
сказал...
Пришла хозяйка, покачивая животом,
как бочонком, посмотрела на мой труд и
сказала мужу...
— Я нарочно
скажу,
как ты для меня оладьи воруешь, вилки в затылке!
—
Какой учитель,
скажите! Вот — нарвать уши…
Как-то раз боцман, красивый и злой мужик,
сказал ему...
— Видал,
как бабов забижают! То-то вот! И сырое полено долго поджигать — загорится! Не люблю я этого, братаня, не уважаю. И родись я бабой — утопился бы в черном омуте, вот тебе Христос святой порукой!.. И так воли нет никому, а тут еще — зажигают! Скопцы-то, я те
скажу, не дурак народ. Про скопцов — слыхал? Умный народ, очень правильно догадался: напрочь все мелкие вещи, да и служи богу, чисто…
Когда я принес солдату хлеба, мяса и водки, он сидел на койке, покачивался взад и вперед и плакал тихонько, всхлипывая,
как баба. Поставив тарелку на столик, я
сказал...
— Вот
как твою книгу, дурень! —
сказал он угрюмо. — Я ж тебя учу,
как собаку, а ты все хочешь дичь жрать, а?
— Вот
как горе поется! Это, видишь, девица сложила: погуляла она с весны-то, а к зиме мил любовник бросил ее, может, к другой отошел, и восплакала она от сердечной обиды… Чего сам не испытаешь — про то хорошо-верно не
скажешь, а она, видишь,
как хорошо составила песню!
—
Как ни кружись, с кем ни дружись, а к бабе придешь, не минуешь, —
сказала однажды Наталья, и какая-то старуха простуженным голосом крикнула ей...
— Ничего, пиши!.. Господам не верь больше всего, они обманут девушку в один раз. Он знает свои слова и всё может
сказать, а
как ты ему поверила, то — тебя в публичный дом. А если накопишь рубль, так отдай попу, он и сохранит, когда хороший человек. А лучше зарывай в землю, чтоб никто не видел, и помни — где.
Не поверил я, что закройщица знает,
как смеются над нею, и тотчас решил
сказать ей об этом. Выследив, когда ее кухарка пошла в погреб, я вбежал по черной лестнице в квартиру маленькой женщины, сунулся в кухню — там было пусто, вошел в комнаты — закройщица сидела у стола, в одной руке у нее тяжелая золоченая чашка, в другой — раскрытая книга; она испугалась, прижала книгу к груди и стала негромко кричать...
Я чувствовал себя у порога каких-то великих тайн и жил,
как помешанный. Хотелось дочитать книгу, было боязно, что она пропадет у солдата или он как-нибудь испортит ее. Что я
скажу тогда закройщице?
— Ф-фу,
какие глупые люди! —
сказала она, сдвинув тонкие брови. — А еще у твоего хозяина такое интересное лицо. Ты погоди огорчаться, я подумаю. Я напишу ему!
Выпалив все это, я тотчас понял, что
сказал лишнее и обидное для нее, — она закусила верхнюю губу и хлопнула себя по бедру,
как будто сидела верхом на лошади. Я смущенно опустил голову, желая провалиться сквозь землю, но закройщица повалилась на стул и весело захохотала, повторяя...
— Ой,
как глупо…
как глупо! Но что же делать? — спросила она сама себя, пристально разглядывая меня, а потом, вздохнув,
сказала: — Ты — очень странный мальчик, очень…
Мне негде было взять денег — жалованье мое платили деду, я терялся, не зная —
как быть? А лавочник, в ответ на мою просьбу подождать с уплатою долга, протянул ко мне масленую, пухлую,
как оладья, руку и
сказал...
— А мне
сказали, что ты болен, отвезен в больницу, — видишь,
как неверно говорят?
Мне стало грустно, захотелось еще раз увидать маленькую закройщицу, —
сказать,
как я благодарен ей…
— Прощай до завтра! Бабушка,
как нужно
сказать?
— Да-а, вот
как? —
сказала она, вставая. — Это — недурно, это, пожалуй верно… Ну, что ж? Я стану давать тебе книги, но сейчас у меня нет… А впрочем, возьми вот это…
Она взглянула на меня,
как смотрела на все, сквозь ресницы, и
сказала серьезно...
Боялись ее, может быть, потому, что она была вдовою очень знатного человека, — грамоты на стенах комнаты ее были жалованы дедам ее мужа старыми русскими царями: Годуновым, Алексеем и Петром Великим, — это
сказал мне солдат Тюфяев, человек грамотный, всегда читавший Евангелие. Может быть, люди боялись,
как бы она не избила своим хлыстом с лиловым камнем в ручке, — говорили, что она уже избила им какого-то важного чиновника.
— Уто-онет, все едино утонет, потому — поддевка на нем! В длинной одеже — обязательно утонешь. Напримерно — бабы, отчего они скорее мужика тонут? От юбок. Баба,
как попала в воду, так сейчас и на дно, гирей-пудовкой… Глядите — вот и потонул, я зря не
скажу…
— Ну, вот, доехали-и!
Как теперь быть, а? Что родным-то
скажу, а? Родные у него…
Боле всего, конешно, крестьян, — прямо засыпана земля мужиком,
как осенним листом,
скажем.
— Конешно, ежели бы ты был лета на два старше, ну — я бы те
сказал иначе
как, а теперь, при твоих годах, — лучше, пожалуй, не сдавайся! А то —
как хоть…
— Ну, а про себя
как ты
скажешь, человек?
— Убить его трудно, —
сказал Ситанов очень спокойно,
как говорят о деле, хорошо знакомом.
— С книгами у нас стало
как весной, когда зимние рамы выставят и первый раз окна на волю откроют, —
сказал однажды Ситанов.
Ужинали вяло, без обычного шума и говора,
как будто со всеми случилось нечто важное, о чем надо упорно подумать. А после ужина, когда все улеглись спать, Жихарев
сказал мне, вынув книгу...
Эта жалость к людям и меня все более беспокоит. Нам обоим,
как я
сказал уже, все мастера казались хорошими людьми, а жизнь — была плоха, недостойна их, невыносимо скучна. В дни зимних вьюг, когда все на земле — дома, деревья — тряслось, выло, плакало и великопостно звонили унылые колокола, скука вливалась в мастерскую волною, тяжкой,
как свинец, давила на людей, умерщвляя в них все живое, вытаскивая в кабак, к женщинам, которые служили таким же средством забыться,
как водка.
Все смотрели на меня хорошими глазами, ласково высмеивая мое смущение, еще немножко — и я бы, наверное, разревелся от неожиданной радости чувствовать себя человеком, нужным для этих людей. А
как раз в это утро в лавке приказчик
сказал Петру Васильеву, кивая на меня головой...
Как всегда, я с утра ушел в лавку, но после полудня приказчик
сказал мне...
— Ах,
какой грубиян! Барышня с ним любезничает, а он нос воротит;
скажите, фря
какая!
— Брось, —
сказал он серьезно. —
Какая там, к черту, Персия? Это, брат, я знаю, в твои годы и мне тоже хотелось бежать ко всем чертям!..
Как-то раз я спросил его о боге, — не помню, что именно; он взглянул на меня и очень спокойно
сказал...
Мои обязанности жестоко смущали меня; мне было стыдно перед этими людьми, — все они казались знающими что-то особенное, хорошее и никому, кроме них, неведомое, а я должен смотреть на них
как на воров и обманщиков. Первые дни мне было трудно с ними, но Осип скоро заметил это и однажды, с глазу на глаз,
сказал мне...
— Я —
как девушка, — буду бабушкой, тогда про себя и
скажу, ты погоди покуда! А то — умом поищи, где я спрятан, — поищи-ка вот!
Я вспоминаю,
как он
сказал мне...
Мы пришли в один из дешевеньких домов «развеселого Кунавина села», нас встретила вороватая старушка. Осип пошептался с нею, и она провела нас в пустую маленькую комнату, темную и грязную,
как стойло. На койке спала, разметавшись, большая толстая женщина; старуха толкнула ее кулаком в бок и
сказала...
Я
сказал ему
как умел, что мне нравятся эти люди, — живут без работы, весело.
Когда я
сказал ему, что мне противно вспомнить,
как он избил Наталью и грязно обидел меня, Ардальон добродушно засмеялся.
С ним легко было познакомиться, — стоило только предложить ему угощение; он требовал графин водки и порцию бычачьей печенки с красным перцем, любимое его кушанье; оно разрывало рот и все внутренности. Когда я попросил его
сказать мне,
какие нужно читать книги, он свирепо и в упор ответил мне вопросом...
— А чтоб он знал,
какие у тебя вредные мысли; надо, чтоб он тебя учил; кому тебя поучить, кроме хозяина? Я не со зла говорю ему, а по моей жалости к тебе. Парнишка ты не глупый, а в башке у тебя бес мутит. Украдь — я смолчу, к девкам ходи — тоже смолчу, и выпьешь — не
скажу! А про дерзости твои всегда передам хозяину, так и знай…
Я сердито спросил его:
как же это он позволил дворнику издеваться над девицей, — он
сказал спокойно, брезгливо...
— Ну да — скоро убьешь этакую, —
сказал извозчик так,
как будто он неоднократно пробовал убивать пьяных девиц.
— Эк тебя вытянуло, — шутливо
сказал он, толкнув меня, и мы стали разговаривать,
как чужие, но давно знакомые люди.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то
сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, //
Скажите: вашею душой //
Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не
скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, //
Как вы да я,
как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.