Неточные совпадения
После обеда хозяин лег
спать в комнатке за магазином, а я, открыв золотые его часы, накапал в механизм уксуса. Мне было очень приятно видеть,
как он, проснувшись, вышел в магазин с часами в руках и растерянно бормотал...
— Мы с тобой живем,
как муж с женой, только
спим порознь. Мы даже лучше живем — мужья женам не помогают…
Незаметно,
как маленькая звезда на утренней заре, погас брат Коля. Бабушка, он и я
спали в маленьком сарайчике, на дровах, прикрытых разным тряпьем; рядом с нами, за щелявой стеной из горбушин, был хозяйский курятник; с вечера мы слышали,
как встряхивались и клохтали, засыпая, сытые куры; утром нас будил золотой горластый петух.
Я уже не
спал, наблюдая,
как сквозь щели дровяника пробиваются ко мне на постель лучи солнца, а в них пляшет какая-то серебряная пыль, — эти пылинки — точно слова в сказке. В дровах шуршат мыши, бегают красненькие букашки с черными точками на крыльях.
— Случайный ты мой, божий, кровинушка моя горячая, чистая, алмазная, ангельское перо легкое!
Спит, —
спи, ребенок, одень твою душеньку веселый сон, приснись тебе невестушка, первая раскрасавица, королевишна, богачка, купецкая дочь! А недругам твоим — не родясь издохнуть, а дружкам — жить им до ста лет, а девицы бы за тобой — стаями,
как утки за селезнем!
Однажды я достал горшок и съел пару оладей, — Виктор избил меня за это. Он не любил меня так же,
как и я его, издевался надо мною, заставлял по три раза в день чистить его сапоги, а ложась
спать на полати, раздвигал доски и плевал в щели, стараясь
попасть мне на голову.
На дне, в репьях, кричат щеглята, я вижу в серых отрепьях бурьяна алые чепчики на бойких головках птиц. Вокруг меня щелкают любопытные синицы; смешно надувая белые щеки, они шумят и суетятся, точно молодые кунавинские мещанки в праздник; быстрые, умненькие, злые, они хотят все знать, все потрогать — и
попадают в западню одна за другою. Жалко видеть,
как они бьются, но мое дело торговое, суровое; я пересаживаю птиц в запасные клетки и прячу в мешок, — во тьме они сидят смирно.
Глаза у него закрыты,
как закрывает их зорянка-птица, которая часто поет до того, что
падает с ветки на землю мертвой, ворот рубахи казака расстегнут, видны ключицы, точно медные удила, и весь этот человек — литой, медный.
Иногда мне казалось, что он опрокинется,
упадет спиною на землю и умрет,
как зорянка, — потому что истратил на песню всю свою душу, всю ее силу.
Все трое, они были чужими в доме,
как будто случайно
попали в одну из клеток этого большого садка для кур, напоминая синиц, которые, спасаясь от мороза, влетают через форточку в душное и грязное жилище людей.
— Это —
как же я?
Упал? Ермохин? Хор-рош товарищ…
Как-то раз, на закате солнца, пьяный пассажир второго класса, дородный купец-пермяк
упал за борт и, барахтаясь, поплыл по красно-золотой водной дороге.
Все глаза деловито направлены на лицо едока, на его нижнюю челюсть, на круглые желваки около ушей; смотрят,
как острый подбородок равномерно
падает и поднимается, вяло делятся мыслями...
— А кто может знать,
какие у соседа мысли? — строго округляя глаза, говорит старик веским баском. — Мысли —
как воши, их не сочтеши, — сказывают старики. Может, человек, придя домой-то,
падет на колени да и заплачет, бога умоляя: «Прости, Господи, согрешил во святой день твой!» Может, дом-от для него — монастырь и живет он там только с богом одним? Так-то вот! Каждый паучок знай свой уголок, плети паутину да умей понять свой вес, чтобы выдержала тебя…
Ситанов относится ко мне дружески, — этим я обязан моей толстой тетради, в которой записаны стихи. Он не верит в бога, но очень трудно понять — кто в мастерской, кроме Ларионыча, любит бога и верит в него: все говорят о нем легкомысленно, насмешливо, так же,
как любят говорить о хозяйке. Однако, садясь обедать и ужинать, — все крестятся, ложась
спать — молятся, ходят в церковь по праздникам.
Ужинали вяло, без обычного шума и говора,
как будто со всеми случилось нечто важное, о чем надо упорно подумать. А после ужина, когда все улеглись
спать, Жихарев сказал мне, вынув книгу...
—
Как это — напрасно подбрасываю? Они сами
падают…
— Ночей не
спал, — говорит хозяин. — Бывало, встану с постели и стою у двери ее, дрожу,
как собачонка, — дом холодный был! По ночам ее хозяин посещал, мог меня застать, а я — не боялся, да…
Мы пришли в один из дешевеньких домов «развеселого Кунавина села», нас встретила вороватая старушка. Осип пошептался с нею, и она провела нас в пустую маленькую комнату, темную и грязную,
как стойло. На койке
спала, разметавшись, большая толстая женщина; старуха толкнула ее кулаком в бок и сказала...
— Ну да! А ты — что думал? Он больше всех говорит, болтун. Он, брат, хитрая штука… Нет, Пешко́в, слова не доходят. Правда? А на кой черт она? Это все равно
как снег осенью —
упал на грязь и растаял. Грязи стало больше. Ты — лучше молчи…
— А ты погляди,
как мало люди силу берегут, и свою и чужую, а?
Как хозяин-то мотает тебя? А водочка чего стоит миру? Сосчитать невозможно, это выше всякого ученого ума… Изба сгорит — другую можно сбить, а вот когда хороший мужик пропадает зря — этого не поправишь! Ардальон, примерно, алибо Гриша — гляди,
как мужик вспыхнул! Глуповатый он, а душевный мужик. Гриша-то! Дымит,
как сноп соломы. Бабы-то
напали на него, подобно червям на убитого в лесу.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях
попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, //
Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и
попал, //
Как Чацкий, с корабля на бал.
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей поверить не посмел: // Привычке милой не дал ходу; // Свою постылую свободу // Я потерять не захотел. // Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский
пал… // Ото всего, что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для всех, ничем не связан, // Я думал: вольность и покой // Замена счастью. Боже мой! //
Как я ошибся,
как наказан…
Татьяна долго в келье модной //
Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща
спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, // Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.
Заметив, что Владимир скрылся, // Онегин, скукой вновь гоним, // Близ Ольги в думу погрузился, // Довольный мщением своим. // За ним и Оленька зевала, // Глазами Ленского искала, // И бесконечный котильон // Ее томил,
как тяжкий сон. // Но кончен он. Идут за ужин. // Постели стелют; для гостей // Ночлег отводят от сеней // До самой девичьи. Всем нужен // Покойный сон. Онегин мой // Один уехал
спать домой.