Сняв картуз, он держит икону горизонтально, смотрит вдоль письма, сбоку, прямо, смотрит на шпонку
в доске, щуря глаза и мурлыча...
Неточные совпадения
Тогда он наклонился к пещере, быстро прикрыл ее
доской, железом, втиснул
в землю кирпичи, встал на ноги и, очищая с колен грязь, строго спросил...
Дед, бабушка да и все люди всегда говорили, что
в больнице морят людей, — я считал свою жизнь поконченной. Подошла ко мне женщина
в очках и тоже
в саване, написала что-то на черной
доске в моем изголовье, — мел сломался, крошки его посыпались на голову мне.
Заглядывая
в желтую яму, откуда исходил тяжелый запах, я видел
в боку ее черные, влажные
доски. При малейшем движении моем бугорки песку вокруг могилы осыпались, тонкие струйки текли на дно, оставляя по бокам морщины. Я нарочно двигался, чтобы песок скрыл эти
доски.
Бабушка принесла на руках белый гробик, Дрянной Мужик прыгнул
в яму, принял гроб, поставил его рядом с черными
досками и, выскочив из могилы, стал толкать туда песок и ногами, и лопатой. Трубка его дымилась, точно кадило. Дед и бабушка тоже молча помогали ему. Не было ни попов, ни нищих, только мы четверо
в густой толпе крестов.
Однажды я достал горшок и съел пару оладей, — Виктор избил меня за это. Он не любил меня так же, как и я его, издевался надо мною, заставлял по три раза
в день чистить его сапоги, а ложась спать на полати, раздвигал
доски и плевал
в щели, стараясь попасть мне на голову.
Его трудно понять; вообще — невеселый человек, он иногда целую неделю работает молча, точно немой: смотрит на всех удивленно и чуждо, будто впервые видя знакомых ему людей. И хотя очень любит пение, но
в эти дни не поет и даже словно не слышит песен. Все следят за ним, подмигивая на него друг другу. Он согнулся над косо поставленной иконой,
доска ее стоит на коленях у него, середина упирается на край стола, его тонкая кисть тщательно выписывает темное, отчужденное лицо, сам он тоже темный и отчужденный.
Но когда пышно одетая барышня, вся
в кружевах и лентах, грациозно встала на другом конце
доски, а я гордо оттолкнулся палкой от земли, проклятая половица завиляла под нами, и барышня нырнула
в пруд.
Он спустил ноги с подмостков, уперся руками
в край
доски и, наклонясь к нам, продолжал...
Он замолчал и посмотрел
в окно,
в овраг, где старьевщики запирали свои лари; там гремело железо засовов, визжали ржавые петли, падали какие-то
доски, гулко хлопая. Потом, весело подмигнув мне, негромко продолжал...
— Я солдат! Понимаешь? — отчаянно закричал медник, ударив себя кулаком в грудь, как
в доску, и яростно продолжал: — Служил ему два срока, унтер, — ну? Так я ему… я его…
Караульный Антип ходил вокруг господского дома и с особенным усердием колотил в чугунную доску: нельзя, «служба требует порядок», а пусть Лука Назарыч послушает, как на Ключевском сторожа
в доску звонят. Небойсь на Мурмосе сторожа харчистые, подолгу спать любят. Антип был человек самолюбивый. Чтобы не задремать, Антип думал вслух:
Из всего сказанного мною следует, что в выборе ружья ничем нельзя руководствоваться, кроме опыта, то есть надобно пробовать, как бьет ружье в цель мелкою и крупною дробью, как рассевает дробь, глубоко ли входят дробины
в доску и какая доска, мягкая или жесткая?
Неточные совпадения
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, //
В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, // А между тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной
доской, // На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет
в рассеянье свою.
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете //
В любви до гробовой
доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. //
В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Что ж? Тайну прелесть находила // И
в самом ужасе она: // Так нас природа сотворила, // К противуречию склонна. // Настали святки. То-то радость! // Гадает ветреная младость, // Которой ничего не жаль, // Перед которой жизни даль // Лежит светла, необозрима; // Гадает старость сквозь очки // У гробовой своей
доски, // Всё потеряв невозвратимо; // И всё равно: надежда им // Лжет детским лепетом своим.
Мазурка раздалась. Бывало, // Когда гремел мазурки гром, //
В огромной зале всё дрожало, // Паркет трещал под каблуком, // Тряслися, дребезжали рамы; // Теперь не то: и мы, как дамы, // Скользим по лаковым
доскам. // Но
в городах, по деревням // Еще мазурка сохранила // Первоначальные красы: // Припрыжки, каблуки, усы // Всё те же; их не изменила // Лихая мода, наш тиран, // Недуг новейших россиян.
Благоприятный купец тотчас приподнял вверх открывавшуюся
доску с стола и, сделавши таким образом себе проход, очутился
в лавке, спиною к товару и лицом к покупателю.