Неточные совпадения
Только у берегов Дании повеяло на нас теплом, и мы ожили. Холера исчезла со всеми признаками, ревматизм мой унялся, и я стал
выходить на улицу —
так я прозвал палубу. Но бури не покидали нас: таков обычай на Балтийском море осенью. Пройдет день-два — тихо, как будто ветер собирается с силами, и грянет потом
так, что бедное судно стонет, как живое существо.
Барин помнит даже, что в третьем году Василий Васильевич продал хлеб по три рубля, в прошлом дешевле, а Иван Иваныч по три с четвертью. То в поле чужих мужиков встретит да спросит, то напишет кто-нибудь из города, а не то
так, видно, во сне приснится покупщик, и цена тоже. Недаром долго спит. И щелкают они на счетах с приказчиком иногда все утро или целый вечер,
так что тоску наведут на жену и детей, а приказчик
выйдет весь в поту из кабинета, как будто верст за тридцать на богомолье пешком ходил.
«
Так уж из канала
вышли?» — спросил другой, глядя по обеим сторонам канала.
— Севилья, caballeros с гитарами и шпагами, женщины, балконы, лимоны и померанцы. Dahin бы, в Гренаду куда-нибудь, где
так умно и изящно путешествовал эпикуреец Боткин, умевший вытянуть до капли всю сладость испанского неба и воздуха, женщин и апельсинов, — пожить бы там, полежать под олеандрами, тополями, сочетать русскую лень с испанскою и посмотреть, что из этого
выйдет».
Только свинья
так же неопрятна, как и у нас, и
так же неистово чешет бок об угол, как будто хочет своротить весь дом, да кошка, сидя в палисаднике, среди мирт, преусердно лижет лапу и потом мажет ею себе голову. Мы прошли мимо домов, садов, по песчаной дороге, миновали крепость и
вышли налево за город.
Мы
вышли из Гонконга 26 июня и до 5-го июля сделали всего миль триста, то есть то, что могли бы сделать в сутки с небольшим, —
так задержал нас противный восточный ветер.
Но вот мы
вышли в Великий океан. Мы были в 21˚ северной широты: жарко до духоты. Работать днем не было возможности. Утомишься от жара и заснешь после обеда, чтоб выиграть поболее времени ночью.
Так сделал я 8-го числа, и спал долго, часа три, как будто предчувствуя беспокойную ночь. Капитан подшучивал надо мной, глядя, как я проснусь, посмотрю сонными глазами вокруг и перелягу на другой диван, ища прохлады. «Вы то на правый, то на левый галс ложитесь!» — говорил он.
За обедом был, между прочим, суп из черепахи; но после того супа, который я ел в Лондоне, этого нельзя было есть. Там умеют готовить, а тут наш Карпов как-то не
так зарезал черепаху, не выдержал мяса, и оно
вышло жестко и грубо. Подавали уток; но утки значительно похудели на фрегате. Зато крику, шуму, веселья было без конца! Я был подавлен, уничтожен зноем. А товарищи мои пили за обедом херес, портвейн, как будто были в Петербурге!
Солнце уж было низко на горизонте, когда я проснулся и
вышел. Люди бродили по лесу, лежали и сидели группами; одни готовили невод, другие купались. Никогда скромный Бонин-Cима не видал
такой суматохи на своих пустынных берегах!
Мы уже были предупреждены, что нас встретят здесь вопросами, и оттого приготовились отвечать, как следует, со всею откровенностью. Они спрашивали: откуда мы пришли, давно ли
вышли, какого числа, сколько у нас людей на каждом корабле, как матросов,
так и офицеров, сколько пушек и т. п.
Зачем же, говорю я,
так пусты и безжизненны эти прекрасные берега? зачем
так скучно смотреть на них, до того, что и
выйти из каюты не хочется? Скоро ли же это все заселится, оживится?
И как уже пир окончится, тот, который должен умереть, вставает и разрезывается накрест,
так что его внутренняя вся вон
выходят.
Вспомните наши ясно-прохладные осенние дни, когда, где-нибудь в роще или длинной аллее сада, гуляешь по устланным увядшими листьями дорожкам; когда в тени
так свежо, а чуть
выйдешь на солнышко, вдруг осветит и огреет оно, как летом, даже станет жарко; но лишь распахнешься, от севера понесется
такой пронзительный и приятный ветерок, что надо закрыться.
Кичибе извивался, как змей, допрашиваясь, когда идем, воротимся ли, упрашивая сказать день, когда
выйдем, и т. п. Но ничего не добился. «Спудиг (скоро), зер спудиг», — отвечал ему Посьет. Они просили сказать об этом по крайней мере за день до отхода — и того нет. На них, очевидно, напала тоска. Наступила их очередь быть игрушкой. Мы мистифировали их, ловко избегая отвечать на вопросы.
Так они и уехали в тревоге, не добившись ничего, а мы сели обедать.
Часа в три мы снялись с якоря, пробыв ровно три месяца в Нагасаки: 10 августа пришли и 11 ноября ушли. Я лег было спать, но топот людей, укладка якорной цепи разбудили меня. Я
вышел в ту минуту, когда мы
выходили на первый рейд, к Ковальским,
так называемым, воротам. Недавно я еще катался тут. Вон и бухта, которую мы осматривали, вон Паппенберг, все знакомые рытвины и ложбины на дальних высоких горах, вот Каменосима, Ивосима, вон, налево, синеет мыс Номо, а вот и простор, беспредельность, море!
Наши съезжали сегодня на здешний берег, были в деревне у китайцев, хотели купить рыбы, но те сказали, что и настоящий и будущий улов проданы. Невесело, однако, здесь. Впрочем, давно не было весело: наш путь лежал или по английским портам, или у
таких берегов, на которые
выйти нельзя, как в Японии, или незачем, как здесь например.
Мы выбрались из деревеньки и
вышли на
так называемую променаду, отведенное европейцам загородное место для езды и для прогулок.
Я недолго ждал своих; как я думал,
так и
вышло: их не пустили, и мы отправились другой дорогой домой, опять мимо полей и огородов.
Я слышу слово «misverstand» [недоразумение — голл.] от переводчика и подхожу узнать, что
такое: он говорит, что на их батареях люди не предупреждены о салюте, и оттого
выйдет недоразумение: станут, пожалуй, палить и они.
Японские лодки непременно хотели пристать все вместе с нашими: можете себе представить, что из этого
вышло. Одна лодка становилась поперек другой, и все стеснились
так, что если б им поручили не пустить нас на берег, то они лучше бы сделать не могли того, как сделали теперь, чтоб пустить.
Внизу мы прошли чрез живописнейший лесок — нельзя нарочно расположить
так красиво рощу — под развесистыми банианами и кедрами, и
вышли на поляну. Здесь лежала, вероятно занесенная землетрясением, громадная глыба коралла, вся обросшая мохом и зеленью. Романтики тут же объявили, что хорошо бы приехать сюда на целый день с музыкой; «с закуской и обедом», — прибавили положительные люди. Мы
вышли в одну из боковых улиц с маленькими домиками: около каждого теснилась кучка бананов и цветы.
Выйдет такая же история, пожалуй, как давеча с фондой.
«Сейчас это кончится», — утешал я себя: мы в самом деле
вышли, но опять в другую, точно
такую же залу, за ней, в дальней перспективе, видна была еще зала; с каждым нашим шагом вперед открывались еще и еще.
Теперь вот третий день льет проливной дождь;
выйти на улицу (
так мы называли верхнюю палубу) нельзя.
Я предвидел, что без вмешательства европейцев не обойдется;
так и
вышло: войска Таутая Самква наделали беспорядков.
Утро чудесное, море синее, как в тропиках, прозрачное; тепло, хотя не
так, как в тропиках, но, однако ж,
так, что в байковом пальто сносно ходить по палубе. Мы шли все в виду берега. В полдень оставалось миль десять до места; все
вышли, и я тоже, наверх смотреть, как будем входить в какую-то бухту, наше временное пристанище. Главное только усмотреть вход, а в бухте ошибиться нельзя: промеры показаны.
А
вышло лучше: не видишь,
так и не думаешь.
Я пригласил его пить чай. «У нас чаю и сахару нет, — вполголоса сказал мне мой человек, — все
вышло». — «Как, совсем нет?» — «Всего раза на два». — «
Так и довольно, — сказал я, — нас двое». — «А завтра утром что станете кушать?» Но я знал, что он любил всюду находить препятствия. «Давно ли я видел у тебя много сахару и чаю?» — заметил я. «Кабы вы одни кушали, а то по станциям и якуты, и якутки, чтоб им…» — «Без комплиментов! давай что есть!»
Я раскаялся, что заставил работать
такого сановника, но уж было поздно: он
так и
выходил из лопаток, работая веслом.
Обязанность — изложить событие в донесении — лежала бы на мне, по моей должности секретаря при адмирале, если б я продолжал плавание до конца. Но я не жалею, что не мне пришлось писать рапорт: у меня не
вышло бы
такого капитального произведения, как рапорт адмирала («Морской сборник», июль,1855).
На другой день, когда
вышли из Зунда, я спросил, отчего все были в
такой тревоге, тем более что средство, то есть Копенгаген и пароход, были под рукой?
Это очень хорошо
выходит по-русски,
так же как, например, выражение «остойчивый», «остойчивость», то есть прочное, надлежащее сиденье корабля в воде; «наветренная» и «подветренная» сторона или еще «отстояться на якоре», то есть воспротивиться напору ветра и т. д.
Но зато мелькают между ними — очень редко, конечно, — и другие — с натяжкой, с насилием языка. Например, моряки пишут: «Такой-то фрегат где-нибудь в бухте стоял «мористо»: это уже не хорошо, но еще хуже
выходит «мористее», в сравнительной степени. Не морскому читателю, конечно, в голову не придет, что «мористо» значит близко, а «мористее» — ближе к открытому морю, нежели к берегу.