Неточные совпадения
Экспедиция в Японию —
не иголка: ее
не спрячешь,
не потеряешь. Трудно теперь съездить и в Италию, без ведома публики, тому, кто раз брался за перо. А тут предстоит объехать весь мир и рассказать об этом так, чтоб слушали рассказ без скуки, без нетерпения. Но как и что рассказывать и описывать? Это одно и то же, что спросить, с какою физиономией
явиться в общество?
«Честь имею
явиться», — сказал он, вытянувшись и оборотившись ко мне
не лицом, а грудью: лицо у него всегда было обращено несколько стороной к предмету, на который он смотрел.
Мы вошли в Зунд; здесь
не видавшему никогда ничего, кроме наших ровных степных местностей, в первый раз
являются в тумане картины гор, желтых, лиловых, серых, смотря по освещению солнца и расстоянию.
Завтрак снова
является на столе, после завтрака кофе. Иван Петрович приехал на три дня с женой, с детьми, и с гувернером, и с гувернанткой, с нянькой, с двумя кучерами и с двумя лакеями. Их привезли восемь лошадей: все это поступило на трехдневное содержание хозяина. Иван Петрович дальний родня ему по жене:
не приехать же ему за пятьдесят верст — только пообедать! После объятий начался подробный рассказ о трудностях и опасностях этого полуторасуточного переезда.
Не спишь, потому что
не хочется спать, а забываешься от утомления в полудремоте, и в этом состоянии опять носятся над головой уродливые грезы, опять галлюцинации; знакомые лица
являются, как мифологические боги и богини.
Не успел он рассказать мне о падении Шведова, как вдруг рассыльный
явился в дверях.
Там
явились все только наши да еще служащий в Ост-Индии английский военный доктор Whetherhead. На столе стояло более десяти покрытых серебряных блюд, по обычаю англичан, и чего тут
не было! Я сел на конце; передо мной поставили суп, и мне пришлось хозяйничать.
Приехав на место, рыщут по этому жару целый день, потом
являются на сборное место к обеду, и каждый выпивает по нескольку бутылок портера или элю и после этого приедут домой как ни в чем
не бывало; выкупаются только и опять готовы есть.
Утром опять
явился Вандик спросить, готовы ли мы ехать; но мы
не были готовы: у кого платье
не поспело, тот деньги
не успел разменять.
Я
не помню, чтоб в нашей литературе
являлись в последнее время какие-нибудь сведения об этом крае,
не знаю также ничего замечательного и на французском языке.
Из хозяев никто
не говорил по-английски, еще менее по-французски. Дед хозяина и сам он, по словам его, отличались нерасположением к англичанам, которые «наделали им много зла», то есть выкупили черных, уняли и унимают кафров и другие хищные племена, учредили новый порядок в управлении колонией, провели дороги и т. п.
Явился сын хозяина, здоровый, краснощекий фермер лет двадцати пяти, в серой куртке, серых панталонах и сером жилете.
Не успели мы расположиться в гостиной, как вдруг
явились, вместо одной, две и даже две с половиною девицы: прежняя, потом сестра ее, такая же зрелая дева, и еще сестра, лет двенадцати. Ситцевое платье исчезло, вместо него появились кисейные спенсеры, с прозрачными рукавами, легкие из муслинь-де-лень юбки. Сверх того, у старшей была синева около глаз, а у второй на носу и на лбу по прыщику; у обеих вид невинности на лице.
Не решив этого вопроса, я засыпал, но беготня и писк разбудили меня опять; открою глаза и вижу, что к окну приблизится с улицы какая-то тень, взглянет и медленно отодвинется, и вдруг опять сон осилит меня, опять разбудят мыши, опять
явится и исчезнет тень в окне…
С наступлением ночи опять стало нервам больно, опять
явилось неопределенное беспокойство до тоски от остроты наркотических испарений, от теплой мглы, от теснившихся в воображении призраков, от смутных дум. Нет,
не вынесешь долго этой жизни среди роз, ядов, баядерок, пальм, под отвесными стрелами, которые злобно мечет солнечный шар!
Вы едва
являетесь в порт к индийцам, к китайцам, к диким — вас окружают лодки, как окружили они здесь нас: прачка-китаец или индиец берет ваше тонкое белье, крахмалит, моет, как в Петербурге;
является портной, с длинной косой, в кофте и шароварах, показывает образчики сукон, материй, снимает мерку и шьет европейский костюм; съедете на берег — жители
не разбегаются в стороны, а встречают толпой,
не затем чтоб драться, а чтоб предложить карету, носилки, проводить в гостиницу.
Находясь в средине этого магического круга, захватывающего пространство в несколько сот миль,
не подозреваешь, по тишине моря и ясности неба, что находишься в объятиях могучего врага, и только тогда узнаешь о нем, когда он
явится лицом к лицу, когда раздастся его страшный свист и гул, начнется ломка, треск, когда застонет и замечется корабль…
Через полчаса
явились другие, одетые побогаче. Они привезли бумагу, в которой делались обыкновенные предостережения:
не съезжать на берег,
не обижать японцев и т. п. Им так понравилась наливка, что они выпросили, что осталось в бутылке, для гребцов будто бы, но я уверен, что они им и понюхать
не дали.
Мы разрешения
не требовали, но к нам
явилась третья партия японцев, человек восемь кроме гребцов, и привезла «разрешение» идти и на второй рейд.
Они, желая выведать о причине нашего прихода, спросили:
не привезли ли мы потерпевших кораблекрушение японцев, потом:
не надо ли нам провизии и воды — две причины, которые японцы только и считали достаточными для иноземцев, чтоб
являться к ним, и то в последнее время.
На другой день, 8-го числа,
явились опять, попробовали, по обыкновению, настоять на угощении завтраком, также на том, чтоб ехать на их шлюпках, но напрасно. Им очень хотелось настоять на этом, конечно затем, чтоб показать народу, что мы
не едем сами, а нас везут, словом, что чужие в Японии воли
не имеют.
Наконец
явился какой-то старик с сонными глазами, хорошо одетый; за ним свита. Он стал неподвижно перед нами и смотрел на нас вяло.
Не знаю, торжественность ли они выражают этим апатическим взглядом, но только сначала, без привычки, трудно без смеху глядеть на эти фигуры в юбках, с косичками и голыми коленками.
Подите с ними! Они стали ссылаться на свои законы, обычаи. На другое утро приехал Кичибе и взял ответ к губернатору. Только что он отвалил,
явились и баниосы, а сегодня, 11 числа, они приехали сказать, что письмо отдали, но что из Едо
не получено и т. п. Потом заметили, зачем мы ездим кругом горы Паппенберга. «Так хочется», — отвечали им.
Младшие переводчики перепутали все, и двое ондер-баниосов,
не бывших ни разу,
явились спросить, что нам нужно, думая, что мы их вызывали за делом.
Сегодня, 19-го,
явились опять двое, и, между прочим, Ойе-Саброски, «с маленькой просьбой от губернатора, — сказали они, — завтра, 20-го, поедет князь Чикузен или Цикузен, от одной пристани к другой в проливе, смотреть свои казармы и войска, так
не может ли корвет немного отодвинуться в сторону, потому что князя будут сопровождать до ста лодок, так им трудно будет проехать».
После обеда тотчас
явились японцы и сказали, что хотя губернатор и
не имеет разрешения, но берет все на себя и отводит место.
Ни одной караульной лодки
не было на рейде; часа через три они стали было
являться, и довольно близко от нас, но мы послали катер отбуксировать их дальше.
Вслед за нами
явилось к фрегату множество лодок, и старший чиновник спросил, довольны ли мы: это только предлог, а собственно ему поручено проводить нас и донести, что он доставил нас в целости на фрегат. Случись с нами что-нибудь, несчастие, неприятность, хотя бы от провожатых и
не зависело отвратить ее, им бы досталось.
Накамура преблагополучно доставил его по адресу. Но на другой день вдруг
явился, в ужасной тревоге, с пакетом, умоляя взять его назад… «Как взять? Это
не водится, да и
не нужно, причины нет!» — приказал отвечать адмирал. «Есть, есть, — говорил он, — мне
не велено возвращаться с пакетом, и я
не смею уехать от вас. Сделайте милость, возьмите!»
На другой день, 2-го февраля, мы только собрались было на берег, как
явился к нам английский миссионер Беттельгейм, худощавый человек, с еврейской физиономией,
не с бледным, а с выцветшим лицом, с руками, похожими немного на птичьи когти; большой говорун.
Явился хозяин, m-r Demien, лет 35-ти, приятной наружности, с добрым лицом, в белой куртке и соломенной шляпе, вежливый, но
не суетливый, держит себя очень просто, но с достоинством,
не болтун и
не хвастун, что редко встретишь в французе.
Вот
явились двое тагалов и стали стравливать петухов, сталкивая их между собою, чтоб показать публике степень силы и воинственного духа бойцов. Петухи немного было надулись, но потом равнодушно отвернулись друг от друга. Их унесли, и арена опустела. «Что это значит?» — спросил я француза. «Петухи
не внушают публике доверия, и оттого никто
не держит за них пари».
Мая извивается игриво, песчаные мели выглядывают так гостеприимно, как будто говорят: «Мы вас задержим, задержим»; лес
не темный и
не мелкий частокол, как на болотах, но заметно покрупнел к реке; стал чаще
являться осинник и сосняк. Всему этому несказанно обрадовался Иван Григорьев. «Вон осинничек, вон соснячок!» — говорил он приветливо, указывая на знакомые деревья. Лодка готова, хлеб выпечен, мясо взято — едем. Теперь платить будем прогоны по числу людей, то есть сколько будет гребцов на лодках.
Но ведь этак, скажут мне,
не напасешься вещей, если каждый день будут
являться проезжие, и устанешь угощать: оно бестолково.
Если каждый день будут проезжие, тогда будет и трактир; если
явятся требования на меха, тогда
не все будут отсылать вверх, а станут торговать и здесь.
На Мае есть, между прочим, отставной матрос Сорокин: он
явился туда, нанял тунгусов и засеял четыре десятины, на которые истратил по 45 руб. на каждую,
не зная, выйдет ли что-нибудь из этого.
Труд его
не пропал: он воротил деньги с барышом, и тунгусы на следующее лето
явились к нему опять.
Слава Богу! все стало походить на Россию:
являются частые селения, деревеньки, Лена течет излучинами, и ямщики, чтоб
не огибать их, едут через мыски и заимки, как называют небольшие слободки.
Так и сделал. «Диана»
явилась туда — и японцы действительно струсили, но, к сожалению, это средство
не повело к желаемым результатам. Они стали просить удалиться, и все берега свои заставили рядами лодок, так что сквозь них надо было пробиваться силою, а к этому средству адмирал
не имел полномочия прибегать.
Здесь я кладу перо как путешественник и автор. Далее меня
не было с плавателями, и я
являюсь только редактором некоторых их воспоминаний, рассказов и донесений о крушении «Дианы» и о возвращении в Россию.