Когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, жизненное мое призвание определилось для меня с полной точностью. Я прочел роман «Морской волк», — кажется, Купера, — несколько романов Жюля Верна и бесповоротно убедился, что я рожден для моря и
морской службы. К тому же я случайно увидел на улице кадета морского корпуса. Мне очень понравилась его стройная фигура в черной шинели с бело-золотыми погонами и особенно — бескозырная шапка с ленточками.
Окончив там курс с правом на штурмана, я около года прослужил в обществе пароходства и торговли, но затем, женившись на двадцать первом году на одной очень хорошенькой барышне в Одессе, я бросил
морскую службу и поступил бухгалтером в одну частную контору.
Капитан
морской службы Александр Возницын, православной веры, будучи в Польше у жида Бороха Лейбока, принял жидовство с совершением обрезания. Жена Возницына, Елена Ивановна, учинила на него донос. Возницын был жестоко пытаем на дыбе и сожжен на костре, а жена, сверх законной части из имения мужа, от щедрот императрицы получила еще сто душ с землями «в вознаграждение за правый донос».
Неточные совпадения
Сергей Сергеич, это вы ли! // Нет! я перед родней, где встретится, ползком; // Сыщу ее на дне
морском. // При мне служа́щие чужие очень редки; // Всё больше сестрины, свояченицы детки; // Один Молчалин мне не свой, // И то затем, что деловой. // Как станешь представлять к крестишку ли, // к местечку, // Ну как не порадеть родному человечку!.. // Однако братец ваш мне друг и говорил, // Что вами выгод тьму по
службе получил.
Старик был лет за двадцать пять
морским офицером. Нельзя не согласиться с министром, который уверял капитана Копейкина, что в России, некоторым образом, никакая
служба не остается без вознаграждения. Его судьба спасла в Лиссабоне для того, чтоб быть обруганным Цынским, как мальчишка, после сорокалетней
службы.
Рассудив, что на
морском корабле не доехать ему ни до какого корабля людей Божьих, он вышел в отставку и в гражданской
службе занял должность не большую, но и не маленькую.
Тогда, то есть в первую половину 60-х годов, он представлял из себя молодого барича благообразной наружности и внешнего изящества, с манерами и тоном благовоспитанного рантье. Он и был им, жил при матери в собственном доме (в Почтамтской), где я у него и бывал и где впервые нашел у него молодого
морского мичмана, его родственника (это был Станюкович), вряд ли даже где числился на
службе, усердно посещал театры и переделывал французские пьесы.
Военную — потому что тут был уже кандидатом какой-то полководец, состоявший, в ожидании, на
службе у некоего концессионера;
морскую — потому что боялся
морской болезни; финансовую — потому что не смел обойти жидка, у которого постоянно занимал деньги.