Неточные совпадения
Даже иная рабочая
лошадь так тихо и важно выступает,
как барин.
Все породисто здесь: овцы,
лошади, быки, собаки,
как мужчины и женщины.
Вот две служанки суетятся и бегают около меня,
как две почтовые
лошади, и убийственно,
как сороки, на каждое мое слово твердят: «Yes, sir, no, sir».
Посреди улиц,
как в Лондоне, гуськом стояли наемные экипажи: кареты четырехместные, коляски, кабриолеты в одну
лошадь и парой.
Он, конечно, пришел познакомиться с русскими, редкими гостями здесь,
как и тот майор, адъютант губернатора, которого привел сегодня утром доктор Ведерхед…» — «Проводник ваш по колонии, — сказал Вандик, — меня нанял ваш банкир, с двумя экипажами и с осьмью
лошадьми.
Мы не могли добиться, что это значит: собственное ли имя, или так только, окрик на
лошадей, даже в
каких случаях употреблял он его; он кричал, когда
лошадь пятилась, или слишком рвалась вперед, или оступалась.
Лошади бежали бодрее, даже Вандик сидел ясен и свеж,
как майский цветок, сказал бы я в северном полушарии, а по-здешнему надо сказать — сентябрьский.
На ночь нас развели по разным комнатам. Но
как особых комнат было только три, и в каждой по одной постели, то пришлось по одной постели на двоих. Но постели таковы, что на них могли бы лечь и четверо. На другой день, часу в восьмом, Ферстфельд явился за нами в кабриолете, на паре прекрасных
лошадей.
Между тем, приглядываясь к
лошадям у нашего экипажа, я видел какую-то разницу,
как будто одна
лошадь не прежняя.
Как бы, кажется, не поломать тут колес и даже ребер и
как самым мирным
лошадям не потерять терпение и не взбеситься, карабкаясь то на горб, то оступаясь в яму?
От этих искусных маневров две передние
лошади идут по горбу, а рытвина остается между ними; если же они и спускаются в нее, то так тихо и осторожно,
как будто пасутся на лугу.
Иногда им приходится лепиться по косогору налево, а экипаж спускается с двумя другими
лошадьми в рытвину направо и колышется,
как челнок, на гладких, округленных волнах.
Солнце всходило высоко; утренний ветерок замолкал; становилось тихо и жарко; кузнечики трещали, стрекозы начали реять по траве и кустам; к нам врывался по временам в карт овод или шмель, кружился над
лошадьми и несся дальше, а не то так затрепещет крыльями над головами нашими большая,
как птица, черная или красная бабочка и вдруг упадет в сторону, в кусты.
«Мы остановимся здесь?» — спросил я Вандика, видя, что он гонит
лошадей так,
как будто хочет проехать местечко насквозь.
— «Шесть миль занимает, — отвечал Вандик, — мы здесь остановимся, — продолжал он,
как будто на мой прежний вопрос, — и я сбегаю узнать, чья это
лошадь ходит там на лугу: я ее не видал никогда».
Только рассказал один анекдот,
как тигр таскал из-за загородки
лошадей и
как однажды устроили ему в заборе такой проход, чтоб тигр, пролезая, дернул веревку, привязанную к ружейному замку, а дуло приходилось ему прямо в лоб.
Мы стали подниматься:
лошади пошли не такой крупной рысью,
какой ехали по долине.
— «
Как же, мальчишка все будет ехать сзади, каждый раз на новой
лошади?» — «Yes», — отвечал Вандик с уcмешкой.
Только что он привез нас в знакомую гостиницу,
как отпряг
лошадей и скрылся.
Для кучера места нет: он что есть мочи бежит рядом, держа
лошадь за узду, тогда
как, по этой нестерпимой жаре, европеец едва сидит в карете.
Мы ехали около часа,
как вдруг наши кучера, в одном месте, с дороги бросились и потащили
лошадей и экипаж в кусты. «Куда это? уж не тигр ли встретился?» — «Нет, это аллея, ведущая к даче Вампоа».
Наконец хозяин показал последний замечательный предмет — превосходную арабскую
лошадь, совершенно белую, с серебристым отливом. Заметно, что он холит ее: она так же почти толста и гладка,
как он сам.
Она,
как монумент, крепко сидела на рослой
лошади, и та,
как будто чувствуя, кого несет на хребте, скакала плавно.
Посьет видел,
как два всадника, возвращаясь из города в лагерь, проехали по земле, отведенной для прогулок англичанам, и
как английский офицер с «Спартана» поколотил их обоих палкой за это, так что один свалился с
лошади.
От француза вы не требуете же, чтоб он так же занимался своими
лошадьми, так же скакал по полям и лесам,
как англичане, ездил куда-нибудь в Америку бить медведей или сидел целый день с удочкой над рекой… словом, чтоб был предан страстно спорту.
«Сохрани вас Боже! — закричал один бывалый человек, — жизнь проклянете! Я десять раз ездил по этой дороге и знаю этот путь
как свои пять пальцев. И полверсты не проедете, бросите. Вообразите, грязь, брод; передняя
лошадь ушла по пояс в воду, а задняя еще не сошла с пригорка, или наоборот. Не то так передняя вскакивает на мост, а задняя задерживает: вы-то в
каком положении в это время? Между тем придется ехать по ущельям, по лесу, по тропинкам, где качка не пройдет. Мученье!»
Мы ехали горными тропинками, мимо оврагов, к счастию окаймленных лесом, проехали вброд множество речек, горных ручьев и несколько раз Алдаму, потом углублялись в глушь лесов и подолгу ехали узенькими дорожками, пересекаемыми или горизонтально растущими сучьями, или до того грязными ямами, что
лошадь и седок останавливаются в недоумении,
как переехать или перескочить то или другое место.
Видели мы по лесу опять множество бурундучков, опять quasi-соболя, ждали увидеть медведя, но не видали, видели только,
как якут на станции, ведя
лошадей на кормовище в лес, вооружился против «могущего встретиться» медведя ружьем, которое было в таком виде, в
каком только первый раз выдумал его человек.
А
лошади, взойдя, стали
как вкопанные и поникли головами.
Вчера мы пробыли одиннадцать часов в седлах, а с остановками — двенадцать с половиною. Дорога от Челасина шла было хороша, нельзя лучше, даже без камней, но верстах в четырнадцати или пятнадцати вдруг мы въехали в заросшие лесом болота. Лес част,
как волосы на голове, болота топки,
лошади вязли по брюхо и не знали, что делать, а мы, всадники, еще меньше. Переезжая болото, только и ждешь с беспокойством, которой ногой оступится
лошадь.
Всадник в беспокойстве сидит — наготове упасть, если упадет
лошадь, но упасть
как можно безопаснее.
Погода вчера чудесная, нынче хорошее утро. Развлечений никаких, разве только наблюдаешь,
какая новая
лошадь попалась: кусается ли, лягается или просто ленится. Они иногда лукавят. В этих уже нет той резигнации,
как по ту сторону Станового хребта. Если седло ездит и надо подтянуть подпругу,
лошадь надует брюхо — и подтянуть нельзя. Иному достанется горячая
лошадь; вон такая досталась Тимофею.
Лошадь начинает горячиться, а кастрюли, привязанные
Мочи нет, опять болота одолели!
Лошади уходят по брюхо. Якут говорит: «Всяко бывает, и падают; лучше пешком, или пешкьюем», —
как он пренежно произносит. «Весной здесь все вода, все вода, — далее говорит он, — почтальон ехал, нельзя ехать, слез, пешкьюем шел по грудь, холодно, озяб, очень сердился».
Впрочем, здесь,
как я увидел после, и барыня, и кучер, и
лошадь — все
Вам не дадут ни упасть, ни утонуть, разве только сами непременно того захотите,
как захотел в прошлом году какой-то чудак-мещанин, которому опытные якуты говорили, что нельзя пускаться в путь после проливных дождей: горные ручьи раздуваются в стремительные потоки и уносят быстротой
лошадей и всадников.
«Где же страшный, почти неодолимый путь?» — спрашиваете вы себя, проехавши тысячу двести верст: везде станции,
лошади, в некоторых пунктах,
как, например, на реке Мае, найдете свежее мясо, дичь, а молоко и овощи, то есть капусту, морковь и т. п., везде; у агентов Американской компании чай и сахар.
Кроме остановок, происходящих от глубоких снегов и малосильных
лошадей, бывает, что разольются горные речки, болота наводнятся и проезжему приходится иногда по пояс идти в воде. «Что ж проезжие?» — спросил я якута, который мне это рассказывал. «Сердятся», — говорит. Но это опять все природные препятствия, против которых принимаются,
как я сказал, деятельные меры.
«Где же вы бывали?» — спрашивал я одного из них. «В разных местах, — сказал он, — и к северу, и к югу, за тысячу верст, за полторы, за три». — «Кто ж живет в тех местах, например к северу?» — «Не живет никто, а кочуют якуты, тунгусы, чукчи. Ездят по этим дорогам верхом, большею частью на одних и тех же
лошадях или на оленях. По колымскому и другим пустынным трактам есть, пожалуй, и станции, но
какие расстояния между ними: верст по четыреста, небольшие — всего по двести верст!»
Экипажи спускают на Лену на одной
лошади, или коне,
как здесь все говорят, и уже внизу подпрягают других, и тут еще держат их человек пять ямщиков, пока садится очередный ямщик; и когда он заберет вожжи, все расступятся и тройка или пятерка помчит что есть мочи, но скоро утомится: снег глубок, бежать вязко, или, по-здешнему, убродно.
Сегодня я проехал мимо полыньи: несмотря на лютый мороз, вода не мерзнет, и облако черного пара,
как дым, клубится над ней.
Лошади храпят и пятятся. Ямщик франт попался, в дохе, в шапке с кистью, и везет плохо. Лицо у него нерусское. Вообще здесь смесь в народе. Жители по Лене состоят и из крестьян, и из сосланных на поселение из разных наций и сословий; между ними есть и жиды, и поляки, есть и из якутов. Жидов здесь любят: они торгуют, дают движение краю.
Лошади устали, или пристали,
как здесь говорят.
Только приедешь куда-нибудь, только скинешь с себя все и расположишься у теплой печки,
как уж говорят, что
лошади готовы.
Стали встречаться села с большими запасами хлеба, сена,
лошади, рогатый скот, домашняя птица. Дорога все — Лена, чудесная, проторенная частой ездой между Иркутском, селами и приисками. «А что, смирны ли у вас
лошади?» — спросишь на станции. «Чего не смирны? словно овцы: видите, запряжены, никто их не держит, а стоят». — «
Как же так? а мне надо бы
лошадей побойчее», — говорил я, сбивая их. «
Лошадей тебе побойчее?» — «Ну да». — «Да эти-то ведь настоящие черти: их и не удержишь ничем». И оно действительно так.
От слободы Качуги пошла дорога степью; с Леной я распрощался. Снегу было так мало, что он не покрыл траву;
лошади паслись и щипали ее,
как весной. На последней станции все горы; но я ехал ночью и не видал Иркутска с Веселой горы. Хотел было доехать бодро, но в дороге сон неодолим.
Какое неловкое положение ни примите,
как ни сядьте, задайте себе урок не заснуть, пугайте себя всякими опасностями — и все-таки заснете и проснетесь, когда экипаж остановится у следующей станции.
Я — ничего себе: всматривался в открывшиеся теперь совсем подробности нового берега, глядел не без удовольствия,
как скачут через камни, точно бешеные белые
лошади, буруны, кипя пеной; наблюдал,
как начальство беспокоится,
как появляется иногда и задумчиво поглядывает на рифы адмирал,
как все примолкли и почти не говорят друг с другом.