Неточные совпадения
И вдруг неожиданно суждено было воскресить мечты, расшевелить воспоминания, вспомнить давно забытых мною кругосветных героев. Вдруг и я вслед
за ними
иду вокруг света! Я радостно содрогнулся при мысли: я буду в Китае, в Индии, переплыву океаны, ступлю ногою на те острова, где гуляет в первобытной простоте дикарь, посмотрю на эти чудеса — и жизнь моя не будет праздным отражением мелких, надоевших явлений. Я обновился; все мечты и надежды юности, сама юность воротилась ко мне. Скорей, скорей в путь!
Я
шел по горе; под портиками, между фестонами виноградной зелени, мелькал тот же образ; холодным и строгим взглядом следил он, как толпы смуглых жителей юга добывали, обливаясь потом, драгоценный сок своей почвы, как катили бочки к берегу и усылали вдаль, получая
за это от повелителей право есть хлеб своей земли.
Вдруг раздался пронзительный свист, но не ветра, а боцманских свистков, и вслед
за тем разнесся по всем палубам крик десяти голосов: «
Пошел все наверх!» Мгновенно все народонаселение фрегата бросилось снизу вверх; отсталых матросов побуждали боцмана.
Оторвется ли руль: надежда спастись придает изумительное проворство, и делается фальшивый руль. Оказывается ли сильная пробоина, ее затягивают на первый случай просто парусом — и отверстие «засасывается» холстом и не пропускает воду, а между тем десятки рук изготовляют новые доски, и пробоина заколачивается. Наконец судно отказывается от битвы,
идет ко дну: люди бросаются в шлюпку и на этой скорлупке достигают ближайшего берега, иногда
за тысячу миль.
Оттого я довольно равнодушно
пошел вслед
за другими в Британский музеум, по сознанию только необходимости видеть это колоссальное собрание редкостей и предметов знания.
Хозяин осмотрел каждый уголок; нужды нет, что хлеб еще на корню, а он прикинул в уме, что у него окажется в наличности по истечении года, сколько он
пошлет сыну в гвардию, сколько заплатит
за дочь в институт.
И когда он считает барыши
за не сжатый еще хлеб, он не отделяет несколько сот рублей
послать в какое-нибудь заведение, поддержать соседа?
Нет, не отделяет в уме ни копейки, а отделит разве столько-то четвертей ржи, овса, гречихи, да того-сего, да с скотного двора телят, поросят, гусей, да меду с ульев, да гороху, моркови, грибов, да всего, чтоб к Рождеству
послать столько-то четвертей родне, «седьмой воде на киселе»,
за сто верст, куда уж он
посылает десять лет этот оброк, столько-то в год какому-то бедному чиновнику, который женился на сиротке, оставшейся после погорелого соседа, взятой еще отцом в дом и там воспитанной.
Про старичка, какого-нибудь Кузьму Петровича, скажут, что у него было душ двадцать, что холера избавила его от большей части из них, что землю он отдает внаем
за двести рублей, которые
посылает сыну, а сам «живет в людях».
Не дождавшись его, я
пошел один опять на свое место, но дорого заплатил
за смелость.
По скату горы
шли виноградники, из-за зелени которых выглядывали виллы.
За мной увязались
идти двое мальчишек; один болтал по-французски, то есть исковеркает два слова французских да прибавит три португальских; другой то же делал с английским языком.
Я заплатил шиллинг и
пошел к носилкам; но хозяин лавочки побежал
за мной и совал мне всю связку.
«Что же это? как можно?» — закричите вы на меня… «А что ж с ним делать? не
послать же в самом деле в Россию». — «В стакан поставить да на стол». — «Знаю, знаю. На море это не совсем удобно». — «Так зачем и говорить хозяйке, что
пошлете в Россию?» Что это
за житье — никогда не солги!
За нами
шли наши слуги; кто нес ружье, кто сетку ловить насекомых, кто молоток — разбивать каменья.
А что
за прелесть, когда она, как сильфида, неслышными шагами
идет по лестнице, вдруг остановится посредине ее, обопрется на перила и, обернувшись, бросит на вас убийственный взгляд.
Потом каждая взяла свечу, раскланялись со мной и, одна
за другой, медленно
пошли на лестницу.
Кругом теснились скалы, выглядывая одна из-за другой, как будто вставали на цыпочки. Площадка была на полугоре; вниз
шли тоже скалы, обросшие густою зеленью и кустами и уставленные прихотливо разбросанными каменьями. На дне живописного оврага тек большой ручей, через который строился каменный мост.
Около города текут две реки: Гекc и Брееде. Из Гекса вода через акведуки, миль
за пять,
идет в город. Жители платят
за это удобство маленькую пошлину.
В Устере сейчас сели
за tiffing, второй завтрак, потом
пошли гулять, а кому жарко, тот сел в тени деревьев, на балконе дома.
Мы, один
за одним, разошлись по своим комнатам, а гость
пошел к хозяевам, и мы еще долго слышали, как он там хныкал, вздыхал и как раздавались около него смех и разговоры.
Уж было
за полночь, когда я из окна видел, как он, с фонариком в руках,
шел домой.
Утром, перед отъездом из Веллингтона, мы
пошли с визитом к г-ну Бену благодарить его
за обязательное внимание к нам.
— Пойдемте же в кусты
за ним! — приглашал я, но не
пошел. И никто не
пошел. Кусты стеснились в такую непроницаемую кучу и смотрели так подозрительно, что можно было побиться об заклад, что там гнездился если не крокодил, так непременно змея, и, вероятно, не одна: их множество на Яве.
Наконец мои товарищи вернулись. Они сказали, что нагулялись вдоволь, хотя ничего и не видели.
Пошли в столовую и принялись опять
за содовую воду.
Посидев немного, мы
пошли к капитанской гичке.
За нами потянулась толпа индийцев, полагая, что мы наймем у них лодку. Обманувшись в ожидании, они всячески старались услужить: один зажег фитиль посветить, когда мы садились, другой подал руку и т. п. Мы дали им несколько центов (медных монет), полученных в сдачу в отеле, и отправились.
Сингапур — один из всемирных рынков, куда пока еще стекается все, что нужно и не нужно, что полезно и вредно человеку. Здесь необходимые ткани и хлеб, отрава и целебные травы. Немцы, французы, англичане, американцы, армяне, персияне, индусы, китайцы — все приехало продать и купить: других потребностей и целей здесь нет. Роскошь
посылает сюда
за тонкими ядами и пряностями, а комфорт
шлет платье, белье, кожи, вино, заводит дороги, домы, прорубается в глушь…
Мы подъехали к фрегату; мой спутник взял ее
за руку, а я
пошел уже на трап.
Я
пошел проведать Фаддеева. Что
за картина! в нижней палубе сидело, в самом деле, человек сорок: иные покрыты были простыней с головы до ног, а другие и без этого. Особенно один уже пожилой матрос возбудил мое сострадание. Он морщился и сидел голый, опершись руками и головой на бочонок, служивший ему столом.
Что
за заливцы, уголки, приюты прохлады и лени, образуют узор берегов в проливе! Вон там
идет глубоко в холм ущелье, темное, как коридор, лесистое и такое узкое, что, кажется, ежеминутно грозит раздавить далеко запрятавшуюся туда деревеньку. Тут маленькая, обстановленная деревьями бухта, сонное затишье, где всегда темно и прохладно, где самый сильный ветер чуть-чуть рябит волны; там беспечно отдыхает вытащенная на берег лодка, уткнувшись одним концом в воду, другим в песок.
Направо
идет высокий холм с отлогим берегом, который так и манит взойти на него по этим зеленым ступеням террас и гряд, несмотря на запрещение японцев.
За ним тянется ряд низеньких, капризно брошенных холмов, из-за которых глядят серьезно и угрюмо довольно высокие горы, отступив немного, как взрослые из-за детей. Далее пролив, теряющийся в море; по светлой поверхности пролива чернеют разбросанные камни. На последнем плане синеет мыс Номо.
Надо было
послать транспорт в Китай,
за быками и живностью, а шкуну, с особыми приказаниями, на север, к берегам Сибири.
Он ужасно встревожился, опасаясь, вероятно, не
за подкреплением ли
идут суда, и поспешно прислал сказать, чтобы мы не
посылали транспорта, что свежую провизию мы можем покупать от голландцев, а они будут получать от японцев.
Я, если хороша погода,
иду на ют и любуюсь окрестностями, смотрю в трубу на холмы, разглядываю деревни, хижины, движущиеся фигуры людей, вглядываюсь внутрь хижин, через широкие двери и окна, без рам и стекол, рассматриваю проезжающие лодки с группами японцев; потом сажусь
за работу и работаю до обеда.
Ходишь вечером посидеть то к тому, то к другому; улягутся наконец все,
идти больше не к кому,
идешь к себе и садишься вновь
за работу.
Вот
идут по трапу и ступают на палубу, один
за другим, и старые и молодые японцы, и об одной, и о двух шпагах, в черных и серых кофтах, с особенно тщательно причесанными затылками, с особенно чисто выбритыми лбами и бородой, — словом, молодец к молодцу: длиннолицые и круглолицые, самые смуглые, и изжелта, и посветлее, подслеповатые и с выпученными глазами, то донельзя гладкие, то до невозможности рябые.
Но
за г-на Овосаву можно было поручиться, что в нем в эту минуту сидел сам отец лжи, дьявол, к которому он нас, конечно, и
посылал мысленно.
Их маленькие лодки отделились от больших и
пошли, не знаю зачем,
за нашими катерами.
Так и есть: страх сильно может действовать. Вчера, второго сентября,
послали записку к японцам с извещением, что если не явятся баниосы, то один из офицеров послан будет
за ними в город. Поздно вечером приехал переводчик сказать, что баниосы завтра будут в 12 часов.
Адмирал думает оттуда уже
послать транспорт в Шанхай
за полным грузом провизии на несколько месяцев.
Кичибе извивался, как змей, допрашиваясь, когда
идем, воротимся ли, упрашивая сказать день, когда выйдем, и т. п. Но ничего не добился. «Спудиг (скоро), зер спудиг», — отвечал ему Посьет. Они просили сказать об этом по крайней мере
за день до отхода — и того нет. На них, очевидно, напала тоска. Наступила их очередь быть игрушкой. Мы мистифировали их, ловко избегая отвечать на вопросы. Так они и уехали в тревоге, не добившись ничего, а мы сели обедать.
Сегодня встаем утром: теплее вчерашнего;
идем на фордевинд, то есть ветер дует прямо с кормы; ходу пять узлов и ветер умеренный. «Свистать всех наверх — на якорь становиться!» — слышу давеча и бегу на ют. Вот мы и на якоре. Но что
за безотрадные скалы! какие дикие места! ни кустика нет. Говорят, есть деревня тут: да где же? не видать ничего, кроме скал.
Между прочим, я встретил целый ряд носильщиков: каждый нес по два больших ящика с чаем. Я следил
за ними. Они
шли от реки: там с лодок брали ящики и несли в купеческие домы, оставляя
за собой дорожку чая, как у нас, таская кули, оставляют дорожку муки. Местный колорит! В амбарах ящики эти упаковываются окончательно, герметически, и
идут на американские клипперы или английские суда.
То
идет купец, обритый донельзя, с тщательно заплетенной косой, в белой или серой, маленькой, куполообразной шляпе с загнутыми полями, в шелковом кафтане или в бараньей шубке в виде кацавейки; то чернорабочий, без шапки, обвивший,
за недосугом чесаться, косу дважды около вовсе «нелилейного чела».
Но и инсургенты платят
за это хорошо. На днях они объявили, что готовы сдать город и просят прислать полномочных для переговоров. Таутай обрадовался и
послал к ним девять чиновников, или мандаринов, со свитой. Едва они вошли в город, инсургенты предали их тем ужасным, утонченным мучениям, которыми ознаменованы все междоусобные войны.
Лавки начали редеть; мы
шли мимо превысоких, как стены крепости, заборов из бамбука,
за которыми лежали груды кирпичей, и наконец прошли через огромный двор, весь изрытый и отчасти заросший травой, и очутились под стенами осажденного города.
Мы с ним гуляли по улицам, и если впереди нас
шел китаец и, не замечая нас, долго не сторонился с дороги, Стокс без церемонии брал его
за косу и оттаскивал в сторону.
За гробом
шло несколько женщин, все в широких белых платьях, повязанные белыми же платками, несколько детей и собака.
Мы не успели рассмотреть его хорошенько. Он
пошел вперед, и мы
за ним. По анфиладе рассажено было менее чиновников, нежели в первый раз. Мы толпой вошли в приемную залу. По этим мирным галереям не раздавалось, может быть, никогда такого шума и движения. Здесь, в белых бумажных чулках, скользили доселе, точно тени, незаметно от самих себя, японские чиновники, пробираясь иногда ползком; а теперь вот уже в другой раз раздаются такие крепкие шаги!
Он
пошел в «отдыхальню», и мы
за ним, а
за нами понесли сундук.