Неточные совпадения
Я все мечтал — и давно мечтал — об этом вояже, может быть с той минуты, когда учитель сказал мне, что если ехать
от какой-нибудь точки безостановочно, то воротишься к ней с
другой стороны: мне захотелось поехать с правого берега Волги, на котором я родился, и воротиться с левого; хотелось самому туда, где учитель указывает пальцем быть экватору, полюсам, тропикам.
Едва успеваешь отскакивать то
от того, то
от другого…
В самом деле, то
от одной, то
от другой группы опрометью бежал матрос с пустой чашкой к братскому котлу и возвращался осторожно, неся полную до краев чашку.
Изредка нарушалось однообразие неожиданным развлечением. Вбежит иногда в капитанскую каюту вахтенный и тревожно скажет: «Купец наваливается, ваше высокоблагородие!» Книги, обед — все бросается, бегут наверх; я туда же. В самом деле, купеческое судно, называемое в море коротко купец, для отличия
от военного, сбитое течением или
от неуменья править, так и ломит, или на нос, или на корму, того и гляди стукнется, повредит как-нибудь утлегарь, поломает реи — и не перечтешь, сколько наделает вреда себе и
другим.
Я взглядом спросил кого-то: что это? «Англия», — отвечали мне. Я присоединился к толпе и молча, с
другими, стал пристально смотреть на скалы.
От берега прямо к нам шла шлюпка; долго кувыркалась она в волнах, наконец пристала к борту. На палубе показался низенький, приземистый человек в синей куртке, в синих панталонах. Это был лоцман, вызванный для провода фрегата по каналу.
Дружба, как бы она ни была сильна, едва ли удержит кого-нибудь
от путешествия. Только любовникам позволительно плакать и рваться
от тоски, прощаясь, потому что там
другие двигатели: кровь и нервы; оттого и боль в разлуке. Дружба вьет гнездо не в нервах, не в крови, а в голове, в сознании.
Не лучше ли, когда порядочные люди называют
друг друга просто Семеном Семеновичем или Васильем Васильевичем, не одолжив
друг друга ни разу, разве ненарочно, случайно, не ожидая ничего один
от другого, живут десятки лет, не неся тяжеcти уз, которые несет одолженный перед одолжившим, и, наслаждаясь
друг другом, если можно, бессознательно, если нельзя, то как можно менее заметно, как наслаждаются прекрасным небом, чудесным климатом в такой стране, где дает это природа без всякой платы, где этого нельзя ни дать нарочно, ни отнять?
Мне казалось, что любопытство у них не рождается
от досуга, как, например, у нас; оно не есть тоже живая черта характера, как у французов, не выражает жажды знания, а просто — холодное сознание, что то или
другое полезно, а потому и должно быть осмотрено.
Кроме неизбежного шума
от лошадей и колес,
другого почти не услышишь.
Я придерживал одной рукой шляпу, чтоб ее не сдуло в море, а
другую прятал — то за пазуху, то в карманы
от холода.
Один — невозмутимо покоен в душе и со всеми всегда одинаков; ни во что не мешается, ни весел, ни печален; ни
от чего ему ни больно, ни холодно; на все согласен, что предложат
другие; со всеми ласков до дружества, хотя нет у него
друзей, но и врагов нет.
Утром мы все четверо просыпались в одно мгновение, ровно в восемь часов,
от пушечного выстрела с «Экселента»,
другого английского корабля, стоявшего на мертвых якорях, то есть неподвижно, в нескольких саженях
от нас.
Однажды в Портсмуте он прибежал ко мне, сияя
от радости и сдерживая смех. «Чему ты радуешься?» — спросил я. «Мотыгин… Мотыгин…» — твердил он, смеясь. (Мотыгин — это
друг его, худощавый, рябой матрос.) «Ну, что ж Мотыгин?» — «С берега воротился…» — «Ну?» — «Позови его, ваше высокоблагородие, да спроси, что он делал на берегу?» Но я забыл об этом и вечером встретил Мотыгина с синим пятном около глаз. «Что с тобой? отчего пятно?» — спросил я. Матросы захохотали; пуще всех радовался Фаддеев.
Этому чиновнику посылают еще сто рублей деньгами к Пасхе, столько-то раздать у себя в деревне старым слугам, живущим на пенсии, а их много, да мужичкам, которые то ноги отморозили, ездивши по дрова, то обгорели, суша хлеб в овине, кого в дугу согнуло
от какой-то лихой болести, так что спины не разогнет, у
другого темная вода закрыла глаза.
Море… Здесь я в первый раз понял, что значит «синее» море, а до сих пор я знал об этом только
от поэтов, в том числе и
от вас. Синий цвет там, у нас, на севере, — праздничный наряд моря. Там есть у него
другие цвета, в Балтийском, например, желтый, в
других морях зеленый, так называемый аквамаринный. Вот наконец я вижу и синее море, какого вы не видали никогда.
Мы подвигались все ближе: масса обозначалась яснее, утесы отделялись один
от другого, и весь рисунок острова очертился перед нами, когда мы милях в полутора бросили якорь.
У самого берега, слева
от нас, виден пустой маленький островок, направо масса накиданных
друг на
друга утесов.
— «Позвольте, — заметил один скептик, — не
от лимонов ли это ящик?» — «Нет, — возразил
другой наблюдатель, — видите, он с решеткой».
Покой неба и моря — не мертвый и сонный покой: это покой как будто удовлетворенной страсти, в котором небо и море, отдыхая
от ее сладостных мучений, любуются взаимно в объятиях
друг друга.
Но
от него трудно было добиться
других сведений — так дурно говорил он уже по-русски.
Мы видели даже несколько очень бедных рыбачьих хижин, по дороге
от Саймонстоуна до Капштата, построенных из костей выброшенных на берег китов и
других животных.
Остальная половина дороги, начиная
от гостиницы, совершенно изменяется: утесы отступают в сторону, мили на три
от берега, и путь, веселый, оживленный, тянется между рядами дач, одна
другой красивее. Въезжаешь в аллею из кедровых, дубовых деревьев и тополей: местами деревья образуют непроницаемый свод; кое-где
другие аллеи бегут в сторону
от главной, к дачам и к фермам, а потом к Винбергу, маленькому городку, который виден с дороги.
Мы видели много улиц и площадей, осмотрели английскую и католическую церкви, миновав мечеть, помещающуюся в доме, который ничем не отличается
от других.
Я припоминал все, что читал еще у Вальяна о мысе и о
других: описание песков, зноя, сражений со львами, о фермерах, и не верилось мне, что я еду по тем самым местам, что я в 10 000 милях
от отечества.
На карте показано, что
от такого-то градуса и до такого живут негры того или
другого племени, а по новейшим известиям оказывается, что это племя оттеснено в
другое место.
Сильные и наиболее дикие племена, теснимые цивилизацией и войною, углубились далеко внутрь;
другие, послабее и посмирнее, теснимые первыми изнутри и европейцами
от берегов, поддались не цивилизации, а силе обстоятельств и оружия и идут в услужение к европейцам, разделяя их образ жизни, пищу, обычаи и даже религию, несмотря на то, что в 1834 г. они освобождены
от рабства и, кажется, могли бы выбрать сами себе место жительства и промысл.
От этого многие фермы и теперь отстоят на сутки езды одна
от другой.
Значительный доход получается
от продажи казенных земель, особенно в некоторых новых округах, например Виктории и
других.
Англичане, по примеру
других своих колоний, освободили черных
от рабства, несмотря на то что это повело за собой вражду голландских фермеров и что земледелие много пострадало тогда, и страдает еще до сих пор,
от уменьшения рук. До 30 000 черных невольников обработывали землю, но сделать их добровольными земледельцами не удалось: они работают только для удовлетворения крайних своих потребностей и затем уже ничего не делают.
Живущие далеко
от границы фермеры радуются войне, потому что скорее и дороже сбывают свои продукты; но, с
другой стороны, военные действия, сосредоточивая все внимание колониального правительства на защиту границ, парализуют его действия во многих
других отношениях.
Наконец и те, и
другие утомились: европейцы — потерей людей, времени и денег, кафры теряли свои места, их оттесняли
от их деревень, которые были выжигаемы, и потому обе стороны, в сентябре 1835 г., вступили в переговоры и заключили мир, вследствие которого кафры должны были возвратить весь угнанный ими скот и уступить белым значительный участок земли.
Он еще принадлежит к счастливому возрасту перехода
от юношества к возмужалости, оттого в нем наполовину того и
другого.
Негр с лесенкой переходил
от одной кисти к
другой и резал лучшие нам к обеду.
Хозяева наслаждались, глядя, с каким удовольствием мы, особенно Зеленый, переходили
от одного блюда к
другому.
Мы, конечно, не доживем до той поры, когда одни из Алжира, а
другие от Капштата сойдутся где-нибудь внутри; но нет сомнения, что сойдутся.
Края пропастей уставлены каменьями, расположенными близко один
от другого.
То видишь точно целый город с обрушившимися
от какого-нибудь страшного переворота башнями, столбами и основаниями зданий, то толпы слонов, носорогов и
других животных, которые дрались в общей свалке и вдруг окаменели.
Вскоре мы подъехали к самому живописному месту. Мы только спустились с одной скалы, и перед нами представилась широкая расчищенная площадка, обнесенная валом. На площадке выстроено несколько флигелей. Это
другая тюрьма. В некотором расстоянии, особо
от тюремных флигелей, стоял маленький домик, где жил сын Бена, он же смотритель тюрьмы и помощник своего отца.
Другая видна была вправо
от большой улицы, на площадке; но та была заперта.
— «Нет, тут
другая причина, — сказал доктор, — с черными нельзя вместе сидеть:
от них пахнет: они мажут тело растительным маслом, да и испарина у них имеет особенный запах».
По дороге
от Паарля готтентот-мальчишка, ехавший на вновь вымененной в Паарле лошади, беспрестанно исчезал дорогой в кустах и гонялся за маленькими черепахами. Он поймал две: одну дал в наш карт, а
другую ученой партии, но мы и свою сбыли туда же, потому что у нас за ней никто не хотел смотреть, а она ползала везде, карабкаясь вон из экипажа, и падала.
На песке, прямо на солнце, лежали два тюфяка, поодаль один
от другого.
Едешь как будто среди неизмеримых возделанных садов и парков всесветного богача. Страстное, горячее дыхание солнца вечно охраняет эти места
от холода и непогоды, а
другой деятель, могучая влага, умеряет силу солнца, питает почву, родит нежные плоды и… убивает человека испарениями.
Где я, о, где я,
друзья мои? Куда бросила меня судьба
от наших берез и елей,
от снегов и льдов,
от злой зимы и бесхарактерного лета? Я под экватором, под отвесными лучами солнца, на меже Индии и Китая, в царстве вечного, беспощадно-знойного лета. Глаз, привыкший к необозримым полям ржи, видит плантации сахара и риса; вечнозеленая сосна сменилась неизменно зеленым бананом, кокосом; клюква и морошка уступили место ананасам и мангу.
Джонки, лодки, китайцы и индийцы проезжают с берега на суда и обратно, пересекая
друг другу дорогу. Направо и налево
от нас — все дико; непроходимый кокосовый лес смотрится в залив; сзади море.
Китайцы светлее индийцев, которые все темно-шоколадного цвета, тогда как те просто смуглы; у них тело почти как у нас, только глаза и волосы совершенно черные. Они тоже ходят полуголые. У многих старческие физиономии, бритые головы, кроме затылка,
от которого тянется длинная коса, болтаясь в ногах. Морщины и отсутствие усов и бороды делают их чрезвычайно похожими на старух. Ничего мужественного, бодрого. Лица точно вылиты одно в
другое.
Европейцы ходят… как вы думаете, в чем? В полотняных шлемах! Эти шлемы совершенно похожи на шлем Дон Кихота. Отчего же не видать соломенных шляп? чего бы, кажется, лучше: Манила так близка, а там превосходная солома. Но потом я опытом убедился, что солома слишком жидкая защита
от здешнего солнца. Шлемы эти делаются двойные с пустотой внутри и маленьким отверстием для воздуха.
Другие, особенно шкипера, носят соломенные шляпы, но обвивают поля и тулью ее белой материей, в виде чалмы.
Там высунулась из воды голова буйвола; там бедный и давно не бритый китаец, под плетеной шляпой, тащит, обливаясь потом, ношу; там несколько их сидят около походной лавочки или в своих магазинах, на пятках, в кружок и уплетают двумя палочками вареный рис, держа чашку у самого рта, и время
от времени достают из
другой чашки, с темною жидкостью, этими же палочками необыкновенно ловко какие-то кусочки и едят.
Но богини нет: около нас ходит будто сам индийский идол — эмблема обилия и плодородия, Вампоа. Неужели это он отдыхает под кисеей в нише, на него веет прохладу веер, его закрывают ревнивые жалюзи и золоченые резные ширмы
от жара? Будто? А зачем же в доме три или четыре спальни? Чьи, вон это, крошечные туфли прячутся под постель? Чьи это мелочи, корзиночки? Кто тут садится около круглого стола, на котором разбросаны шелк, нитки и
другие следы рукоделья?
Ноги у всех более или менее изуродованы; а у которых «
от невоспитания,
от небрежности родителей» уцелели в природном виде, те подделывают, под настоящую ногу,
другую, искусственную, но такую маленькую, что решительно не могут ступить на нее, и потому ходят с помощью прислужниц.