Неточные совпадения
«Да как вы там будете ходить — качает?» — спрашивали люди, которые находят,
что если заказать карету не у такого-то каретника, так уж
в ней качает.
Из этого видно,
что у всех, кто не бывал на море, были еще
в памяти старые романы Купера или рассказы Мариета о море и моряках, о капитанах, которые чуть не сажали на цепь пассажиров, могли жечь и вешать подчиненных, о кораблекрушениях, землетрясениях.
Я стал
в тупик: о
чем же она плачет?
Гончарова.], поэт, — хочу
в Бразилию,
в Индию, хочу туда, где солнце из камня вызывает жизнь и тут же рядом превращает
в камень все,
чего коснется своим огнем; где человек, как праотец наш, рвет несеяный плод, где рыщет лев, пресмыкается змей, где царствует вечное лето, — туда,
в светлые чертоги Божьего мира, где природа, как баядерка, дышит сладострастием, где душно, страшно и обаятельно жить, где обессиленная фантазия немеет перед готовым созданием, где глаза не устанут смотреть, а сердце биться».
И люди тоже, даже незнакомые,
в другое время недоступные, хуже судьбы, как будто сговорились уладить дело. Я был жертвой внутренней борьбы, волнений, почти изнемогал. «Куда это?
Что я затеял?» И на лицах других мне страшно было читать эти вопросы. Участие пугало меня. Я с тоской смотрел, как пустела моя квартира, как из нее понесли мебель, письменный стол, покойное кресло, диван. Покинуть все это, променять на
что?
Между моряками, зевая апатически, лениво смотрит «
в безбрежную даль» океана литератор, помышляя о том, хороши ли гостиницы
в Бразилии, есть ли прачки на Сандвичевых островах, на
чем ездят
в Австралии?
Европеец роется
в ветоши, достает,
что придется ему впору, обновляет, хозяйничает…
Части света быстро сближаются между собою: из Европы
в Америку — рукой подать; поговаривают,
что будут ездить туда
в сорок восемь часов, — пуф, шутка конечно, но современный пуф, намекающий на будущие гигантские успехи мореплавания.
Экспедиция
в Японию — не иголка: ее не спрячешь, не потеряешь. Трудно теперь съездить и
в Италию, без ведома публики, тому, кто раз брался за перо. А тут предстоит объехать весь мир и рассказать об этом так, чтоб слушали рассказ без скуки, без нетерпения. Но как и
что рассказывать и описывать? Это одно и то же,
что спросить, с какою физиономией явиться
в общество?
«Отошлите это
в ученое общество,
в академию, — говорите вы, — а беседуя с людьми всякого образования, пишите иначе. Давайте нам чудес, поэзии, огня, жизни и красок!» Чудес, поэзии! Я сказал,
что их нет, этих чудес: путешествия утратили чудесный характер. Я не сражался со львами и тиграми, не пробовал человеческого мяса. Все подходит под какой-то прозаический уровень.
Что за чудо увидеть теперь пальму и банан не на картине, а
в натуре, на их родной почве, есть прямо с дерева гуавы, мангу и ананасы, не из теплиц, тощие и сухие, а сочные, с римский огурец величиною?
Что удивительного теряться
в кокосовых неизмеримых лесах, путаться ногами
в ползучих лианах, между высоких, как башни, деревьев, встречаться с этими цветными странными нашими братьями?
Но эта первая буря мало подействовала на меня: не бывши никогда
в море, я думал,
что это так должно быть,
что иначе не бывает, то есть
что корабль всегда раскачивается на обе стороны, палуба вырывается из-под ног и море как будто опрокидывается на голову.
«Вы курите
в качку сигару и ожидаете после этого,
что вас укачает: напрасно!» — сказал мне один из спутников.
С первого раза невыгодно действует на воображение все,
что потом привычному глазу кажется удобством: недостаток света, простора, люки, куда люди как будто проваливаются, пригвожденные к стенам комоды и диваны, привязанные к полу столы и стулья, тяжелые орудия, ядра и картечи, правильными кучами на кранцах, как на подносах, расставленные у орудий; груды снастей, висящих, лежащих, двигающихся и неподвижных, койки вместо постелей, отсутствие всего лишнего; порядок и стройность вместо красивого беспорядка и некрасивой распущенности, как
в людях, так и
в убранстве этого плавучего жилища.
Робко ходит
в первый раз человек на корабле: каюта ему кажется гробом, а между тем едва ли он безопаснее
в многолюдном городе, на шумной улице,
чем на крепком парусном судне,
в океане.
Можно ли поверить,
что в Петербурге есть множество людей, тамошних уроженцев, которые никогда не бывали
в Кронштадте оттого,
что туда надо ехать морем, именно оттого, зачем бы стоило съездить за тысячу верст, чтобы только испытать этот способ путешествия?
Моряки особенно жаловались мне на недостаток любознательности
в нашей публике ко всему,
что касается моря и флота, и приводили
в пример англичан, которые толпами, с женами и детьми, являются на всякий корабль, приходящий
в порт.
Первая часть упрека совершенно основательна, то есть
в недостатке любопытства;
что касается до второй, то англичане нам не пример.
У англичан море — их почва: им не по
чем ходить больше. Оттого
в английском обществе есть множество женщин, которые бывали во всех пяти частях света.
Некоторые постоянно живут
в Индии и приезжают видеться с родными
в Лондон, как у нас из Тамбова
в Москву. Следует ли от этого упрекать наших женщин,
что они не бывают
в Китае, на мысе Доброй Надежды,
в Австралии, или англичанок за то,
что они не бывают на Камчатке, на Кавказе,
в глубине азиатских степей?
Они разом схватили все,
что было со мной, чуть не меня самого, и понесли
в назначенную мне каюту.
И то,
что моему слуге стало бы на два утра работы, Фаддеев сделал
в три приема — не спрашивайте как.
Такой ловкости и цепкости, какою обладает матрос вообще, а Фаддеев
в особенности, встретишь разве
в кошке. Через полчаса все было на своем месте, между прочим и книги, которые он расположил на комоде
в углу полукружием и перевязал, на случай качки, веревками так,
что нельзя было вынуть ни одной без его же чудовищной силы и ловкости, и я до Англии пользовался книгами из чужих библиотек.
Я немного приостановился жевать при мысли,
что подо мной уже лежит пятьсот пудов пороху и
что в эту минуту вся «авральная работа» сосредоточена на том, чтобы подложить еще пудов триста.
«Помилуйте,
что за хорошо: курить нельзя», — сказал другой, входя
в каюту.
«Вот какое различие бывает во взглядах на один и тот же предмет!» — подумал я
в ту минуту, а через месяц, когда, во время починки фрегата
в Портсмуте, сдавали порох на сбережение
в английское адмиралтейство, ужасно роптал,
что огня не дают и
что покурить нельзя.
Я думал, судя по прежним слухам,
что слово «чай» у моряков есть только аллегория, под которою надо разуметь пунш, и ожидал,
что когда офицеры соберутся к столу, то начнется авральная работа за пуншем, загорится живой разговор, а с ним и носы, потом кончится дело объяснениями
в дружбе, даже объятиями, — словом, исполнится вся программа оргии.
Утром я только
что проснулся, как увидел
в каюте своего городского слугу, который не успел с вечера отправиться на берег и ночевал с матросами.
—
Что ж случилось?» — «
В бурю ветром пятнадцать человек
в море снесло; насилу вытащили, а один утонул.
Не ездите, Христа ради!» Вслушавшись
в наш разговор, Фаддеев заметил,
что качка ничего, а
что есть на море такие места, где «крутит», и когда корабль
в эдакую «кручу» попадает, так сейчас вверх килем повернется.
Некоторые находят,
что в пароходе меньше поэзии,
что он не так опрятен, некрасив.
Это от непривычки: если б пароходы существовали несколько тысяч лет, а парусные суда недавно, глаз людской, конечно, находил бы больше поэзии
в этом быстром, видимом стремлении судна, на котором не мечется из угла
в угол измученная толпа людей, стараясь угодить ветру, а стоит
в бездействии, скрестив руки на груди, человек, с покойным сознанием,
что под ногами его сжата сила, равная силе моря, заставляющая служить себе и бурю, и штиль.
Начинается крик, шум, угрозы, с одной стороны по-русски, с другой — энергические ответы и оправдания по-голландски, или по-английски, по-немецки. Друг друга
в суматохе не слышат, не понимают, а кончится все-таки тем,
что расцепятся, — и все смолкнет: корабль нем и недвижим опять; только часовой задумчиво ходит с ружьем взад и вперед.
Там все принесено
в жертву экономии; от этого людей на них мало, рулевой большею частию один: нельзя понадеяться,
что ночью он не задремлет над колесом и не прозевает встречных огней.
Я
в это время читал замечательную книгу, от которой нельзя оторваться, несмотря на то,
что читал уже не совсем новое.
Взглянешь около себя и увидишь мачты, палубы, пушки, слышишь рев ветра, а невдалеке,
в красноречивом безмолвии, стоят красивые скалы: не раз содрогнешься за участь путешественников!.. Но я убедился,
что читать и слушать рассказы об опасных странствиях гораздо страшнее, нежели испытывать последние. Говорят, и умирающему не так страшно умирать, как свидетелям смотреть на это.
Потом, вникая
в устройство судна,
в историю всех этих рассказов о кораблекрушениях, видишь,
что корабль погибает не легко и не скоро,
что он до последней доски борется с морем и носит
в себе пропасть средств к защите и самохранению, между которыми есть много предвиденных и непредвиденных,
что, лишась почти всех своих членов и частей, он еще тысячи миль носится по волнам,
в виде остова, и долго хранит жизнь человека.
Вот видны и люди, которые, стоя
в них, вопят так,
что, я думаю,
в Голландии слышно.
Мы рассчитывали 20-го, 21-го октября прийти
в Портсмут, а пробыли
в Немецком море столько,
что имели бы время сворачивать и держать на каждого рыбака, которого только завидим.
Да, несколько часов пробыть на море скучно, а несколько недель — ничего, потому
что несколько недель уже есть капитал, который можно употребить
в дело, тогда как из нескольких часов ничего не сделаешь.
Но лишь только задул противный ветер, стали опасаться,
что он задержит нас долго
в море, и решили беречь свежие припасы.
«А
чем он нехорош, позвольте спросить? — вдруг спрашивает он
в негодовании, — сам покупал провизию, старался угодить — и вот награда!
Я, кажется, прилагаю все старания, — говорит он со слезами
в голосе и с пафосом, — общество удостоило меня доверия, надеюсь, никто до сих пор не был против этого,
что я блистательно оправдывал это доверие; я дорожу оказанною мне доверенностью…» — и так продолжает, пока дружно не захохочут все и наконец он сам.
«Завтра на вахту рано вставать, — говорит он, вздыхая, — подложи еще подушку, повыше, да постой, не уходи, я, может быть, что-нибудь вздумаю!» Вот к нему-то я и обратился с просьбою, нельзя ли мне отпускать по кружке пресной воды на умыванье, потому-де,
что мыло не распускается
в морской воде,
что я не моряк, к морскому образу жизни не привык, и, следовательно, на меня, казалось бы, строгость эта распространяться не должна.
«Нет», — с чувством подтвердил я,
в надежде,
что он станет давать мне пресную воду.
Уж я теперь забыл, продолжал ли Фаддеев делать экспедиции
в трюм для добывания мне пресной воды, забыл даже, как мы провели остальные пять дней странствования между маяком и банкой; помню только,
что однажды, засидевшись долго
в каюте, я вышел часов
в пять после обеда на палубу — и вдруг близехонько увидел длинный, скалистый берег и пустые зеленые равнины.
Я взглядом спросил кого-то:
что это? «Англия», — отвечали мне. Я присоединился к толпе и молча, с другими, стал пристально смотреть на скалы. От берега прямо к нам шла шлюпка; долго кувыркалась она
в волнах, наконец пристала к борту. На палубе показался низенький, приземистый человек
в синей куртке,
в синих панталонах. Это был лоцман, вызванный для провода фрегата по каналу.
Здесь прилагаю два письма к вам, которые я не послал из Англии,
в надежде,
что со временем успею дополнить их наблюдениями над тем,
что видел и слышал
в Англии, и привести все
в систематический порядок, чтобы представить вам удовлетворительный результат двухмесячного пребывания нашего
в Англии.
Теперь вижу,
что этого сделать не
в состоянии, и потому посылаю эти письма без перемены, как они есть.