У Змеиной горки завидели мы вдали, в поле, какую-то
большую белую птицу, видом напоминающую аиста, которая величаво шагала по траве.
Неточные совпадения
Сквозь
белую, нежную кожу сквозили тонкими линиями синие жилки; глаза
большие, темно-синие и лучистые; рот маленький и грациозный с вечной, одинаковой для всех улыбкой.
Он сказал, что полиция, которая
большею частью состоит из сипаев, то есть служащих в английском войске индийцев, довольно многочисленна и бдительна, притом все цветные племена питают глубокое уважение к
белым.
Куда спрятались жители? зачем не шевелятся они толпой на этих берегах? отчего не видно работы, возни, нет шума, гама, криков, песен — словом, кипения жизни или «мышьей беготни», по выражению поэта? зачем по этим широким водам не снуют взад и вперед пароходы, а тащится какая-то неуклюжая
большая лодка, завешенная синими,
белыми, красными тканями?
Бабa’ обещал доставить нам
большое удобство: мытье
белья в голландской фактории. Наконец японцы уехали. Кто-то из них кликнул меня и схватил за руку. «А, Баба’, adieu!» [«…прощайте!» — фр.] — «Adieu», — повторил и он.
Вас пригласят обедать; вы, во фраке и
белом жилете, являетесь туда; если есть аппетит — едите, как едали баснословные герои или как новейшие извозчики, пьете еще
больше, но говорите мало, ce n’est pas de rigueur [это необязательно — фр.], потом тихонько исчезаете.
Больше всего квадратные или продолговатые камни, а на одном поле видели изваянные, из
белого камня, группы лошадей и всадников.
На носу
большой лодки стоял японец с какой-то
белой метелкой и, махая ею, управлял буксиром под мерный звук гонга и криков.
9-го февраля, рано утром, оставили мы Напакианский рейд и лавировали, за противным ветром, между
большим Лю-чу и другими, мелкими Ликейскими островами, из которых одни путешественники назвали Ама-Керима, а миссионер Беттельгейм говорит, что Ама-Керима на языке ликейцев значит: вон там дальше — Керима. Сколько по
белу свету ходит переводов и догадок, похожих на это!
Все идет отсюда вон,
больше в Америку, на мыс Доброй Надежды, по китайским берегам, и оттого не достанешь куска
белого сахару.
Пронесся над нами здешний голубь с
белой головой, зеленоватой спиной,
больше нашего.
На станциях
большею частью опрятно, сухо и просторно: столы, лавки и кровати — все выстругано из чистого
белого дерева.
Это был человек лет семидесяти, высокого роста, в военном мундире с большими эполетами, из-под воротника которого виден был
большой белый крест, и с спокойным открытым выражением лица. Свобода и простота его движений поразили меня. Несмотря на то, что только на затылке его оставался полукруг жидких волос и что положение верхней губы ясно доказывало недостаток зубов, лицо его было еще замечательной красоты.
Лощина эта имела вид почти правильного котла с пологими боками; на дне ее торчало стоймя несколько
больших белых камней, — казалось, они сползлись туда для тайного совещания, — и до того в ней было немо и глухо, так плоско, так уныло висело над нею небо, что сердце у меня сжалось.
Самгин привстал на пальцах ног, вытянулся и через головы людей увидал: прислонясь к стене, стоит высокий солдат с забинтованной головой, с костылем под мышкой, рядом с ним — толстая сестра милосердия в темных очках на
большом белом лице, она молчит, вытирая губы углом косынки.
Всё было красиво в этой девушке: и
большие белые руки, и волнистые остриженные волосы, и крепкие нос и губы; но главную прелесть ее лица составляли карие, бараньи, добрые, правдивые глаза.
Неточные совпадения
Барин тут же велел Петрушке выдвинуть из-под кровати чемодан, покрывшийся уже порядочно пылью, и принялся укладывать вместе с ним, без
большого разбора, чулки, рубашки,
белье мытое и немытое, сапожные колодки, календарь…
Во взаимных услугах они дошли наконец до площади, где находились присутственные места:
большой трехэтажный каменный дом, весь
белый, как мел, вероятно для изображения чистоты душ помещавшихся в нем должностей; прочие здания на площади не отвечали огромностию каменному дому.
Мери сидела на своей постели, скрестив на коленях руки; ее густые волосы были собраны под ночным чепчиком, обшитым кружевами;
большой пунцовый платок покрывал ее
белые плечики, ее маленькие ножки прятались в пестрых персидских туфлях.
Среди комнаты стояла Лизавета, с
большим узлом в руках, и смотрела в оцепенении на убитую сестру, вся
белая как полотно и как бы не в силах крикнуть.
Студент рассказывал о ней с каким-то особенным удовольствием и все смеялся, а офицер с
большим интересом слушал и просил студента прислать ему эту Лизавету для починки
белья.