Неточные совпадения
— Хорошо, поди, —
сказал он слуге. Потом взял одно письмо,
хотел распечатать, но остановился и задумался.
— Что за дичь? От кого это? —
сказал Петр Иваныч, поглядев на подпись. — Василий Заезжалов! Заезжалов — хоть убей — не помню. Чего он
хочет от меня?
— Пользоваться жизнию,
хотел я
сказать, — прибавил Александр, весь покраснев, — мне в деревне надоело — все одно и то же…
— Мать пишет, что она дала тебе тысячу рублей: этого мало, —
сказал Петр Иваныч. — Вот один мой знакомый недавно приехал сюда, ему тоже надоело в деревне; он
хочет пользоваться жизнию, так тот привез пятьдесят тысяч и ежегодно будет получать по стольку же. Он точно будет пользоваться жизнию в Петербурге, а ты — нет! ты не за тем приехал.
— Советовать — боюсь. Я не ручаюсь за твою деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять на меня; а мнение свое
сказать, изволь — не отказываюсь, ты слушай или не слушай, как
хочешь. Да нет! я не надеюсь на удачу. У вас там свой взгляд на жизнь: как переработаешь его? Вы помешались на любви, на дружбе, да на прелестях жизни, на счастье; думают, что жизнь только в этом и состоит: ах да ох! Плачут, хнычут да любезничают, а дела не делают… как я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
— Разве они не те же и здесь, как там? —
хочу я
сказать.
— Послушай, не
хочешь ли ты поужинать? —
сказал Петр Иваныч ему вслед.
— Нет: приятное развлечение, только не нужно слишком предаваться ему, а то выйдет вздор. От этого я и боюсь за тебя. — Дядя покачал головой. — Я почти нашел тебе место: ты ведь
хочешь служить? —
сказал он.
— Прекрасно, прекрасно! —
сказал ему через несколько дней Петр Иваныч. — Редактор предоволен, только находит, что стиль не довольно строг; ну, да с первого раза нельзя же всего требовать. Он
хочет познакомиться с тобой. Ступай к нему завтра, часов в семь вечера: там он уж приготовил еще статью.
— Здравствуйте, дядюшка; ах, как я рад, что вас вижу! —
сказал он и
хотел обнять его, но тот успел уйти за стол.
— Я
хочу только
сказать, что, может быть… и я близок к тому же счастью…
— Первая половина твоей фразы так умна, что хоть бы не влюбленному ее
сказать: она показывает уменье пользоваться настоящим; а вторая, извини, никуда не годится. «Не
хочу знать, что будет впереди», то есть не
хочу думать о том, что было вчера и что есть сегодня; не стану ни соображать, ни размышлять, не приготовлюсь к тому, не остерегусь этого, так, куда ветер подует! Помилуй, на что это похоже?
— Так! Ну, как
хочешь. Помни о деле, Александр: я
скажу редактору, чем ты занимаешься…
— На скорую руку! один только час! —
сказала она, — бедненькие! вы должны быть голодны. Не
хотите ли молока?
Мать покидала и шарф и книгу и шла одеваться. Так Наденька пользовалась полною свободою, распоряжалась и собою, и маменькою, и своим временем, и занятиями, как
хотела. Впрочем, она была добрая и нежная дочь, нельзя
сказать — послушная, потому только, что не она, а мать слушалась ее; зато можно
сказать, что она имела послушную мать.
Ведь вы знаете, она у меня такая живая — вскочит, запоет да побежит или
скажет: «Приедет, если
захочет!» — такая резвушка! я и думаю — приедет.
— Что вы? я вас не понимаю, —
сказала она и
хотела идти.
Она
хотела что-то
сказать, но не могла и, потупив глаза, начала ударять пальцем по одному клавишу. Видно было, что она сильно боролась сама с собой. «Ах!» — произнесла она наконец с тоской. Адуев отер платком лоб.
Александр вскочил,
хотел что-то
сказать, но ничего не
сказал и сел на свое место.
— Да я не
хочу, дядюшка, есть! —
сказал с нетерпением Александр и пожал плечами, глядя, как дядя хлопотал над ужином.
— Теперь
скажи, — продолжал дядя, грея стакан с вином в обеих руках, — за что ты
хотел стереть графа с лица земли?
— Вот я и
хочу оспоривать, —
сказал Александр, вскочив с места, — а вы останавливаете мой благородный порыв…
— Вот видишь ли? ты уж вполовину и вылечен. Только правда ли это? ты, кажется, еще сердишься. Впрочем, презирай, презирай: это самое лучшее в твоем положении. Я
хотел было
сказать кое-что… да нет…
Как только он
сказал мне это, я схватил шляпу и
хотел уйти, но он заметил и остановил меня.
Я покачал головой и
сказал ему, что я
хотел говорить с ним не о службе, не о материальных выгодах, а о том, что ближе к сердцу: о золотых днях детства, об играх, о проказах…
—
Скажи же мне, чего ты
хотел от своего друга? жертвы, что ли, какой-нибудь: чтоб он на стену полез или кинулся из окошка? Как ты понимаешь дружбу, что она такое? — спросил Петр Иваныч.
— Не стоит! —
сказал Александр и
хотел рвать бумаги.
— Не слушайте Петра Иваныча: рассуждайте с ним о политике, об агрономии, о чем
хотите, только не о поэзии. Он вам никогда об этом правды не
скажет. Вас оценит публика — вы увидите… Так будете писать?
— Ты погоди качать головой, — отвечала жена, — а прежде выслушай. Прочтите нам, Александр. Только ты выслушай внимательно, не дремли и
скажи потом свой приговор. Недостатки везде можно найти, если
захочешь искать их. А ты будь снисходителен.
— Нечего делать; я выслушаю, —
сказал Петр Иваныч со вздохом, — только с условием, во-первых, не после обеда вскоре читать, а то я за себя не ручаюсь, что не засну. Этого, Александр, на свой счет не принимай; что бы ни читали после обеда, а меня всегда клонит сон; а во-вторых, если это что-нибудь дельное, то я
скажу свое мнение, а нет — я буду только молчать, а вы там как себе
хотите.
— Это из рук вон, Петр Иваныч! — начала жена чуть не со слезами. — Ты хоть что-нибудь
скажи. Я видала, что ты в знак одобрения качал головой, стало быть, тебе понравилось. Только по упрямству не
хочешь сознаться. Как сознаться, что нам нравится повесть! мы слишком умны для этого. Признайся, что хорошо.
— Нет! —
сказал он со злостью, — если погибло для меня благородное творчество в сфере изящного, так я не
хочу и труженичества: в этом судьба меня не переломит!
— Экой какой! Ну, слушай: Сурков мне раза два проговорился, что ему скоро понадобятся деньги. Я сейчас догадался, что это значит, только с какой стороны ветер дует — не мог угадать. Я допытываться, зачем деньги? Он мялся, мялся, наконец
сказал, что
хочет отделать себе квартиру на Литейной. Я припоминать, что бы такое было на Литейной, — и вспомнил, что Тафаева живет там же и прямехонько против того места, которое он выбрал. Уж и задаток дал. Беда грозит неминучая, если… не поможешь ты. Теперь догадался?
— Нет, не то! —
сказал Петр Иваныч. — Разве у меня когда-нибудь не бывает денег? Попробуй обратиться когда
хочешь, увидишь! А вот что: Тафаева через него напомнила мне о знакомстве с ее мужем. Я заехал. Она просила посещать ее; я обещал и
сказал, что привезу тебя: ну, теперь, надеюсь, понял?
«А! это ты, говорю: что
скажешь хорошего?» Он улыбнулся,
хотел притвориться покойным… а у самого чуть не слезы на глазах.
— Ну, опять-таки — иногда. Не каждый день: это в самом деле убыточно. Ты, впрочем,
скажи мне, что все это стоит тебе: я не
хочу, чтоб ты тратился для меня; довольно и того, что ты хлопочешь. Ты дай мне счет. Ну, и долго тут Сурков порол горячку. «Они всегда, говорит, прогуливаются вдвоем пешком или в экипаже там, где меньше народу».
Бледная, задумчивая девушка, по какому-то странному противоречию с его плотной натурой, сделала на него сильное впечатление. Он на вечерах уходил из-за карт и погружался в непривычную думу, глядя на этот полувоздушный призрак, летавший перед ним. Когда на него падал ее томный взор, разумеется, случайно, он, бойкий гладиатор в салонных разговорах, смущался перед робкой девочкой,
хотел ей иногда
сказать что-нибудь, но не мог. Это надоело ему, и он решился действовать положительнее, чрез разных теток.
Юлия улыбнулась и готовилась
сказать: «Прошу!» — как вдруг из другой комнаты раздался шепот громче всякого крика: «Не
хочу!»
— Приходи к нам, —
сказал он, — жена очень
хочет видеть тебя.
— Ну, как
хочешь, —
сказал Петр Иваныч. Он махнул рукой и поехал домой.
Он
сказал жене, что отступается от Александра, что как он
хочет, так пусть и делает, а он, Петр Иваныч, сделал все, что мог, и теперь умывает руки.
— Я
хотела послать папеньку в город к вам, —
сказала она, — да не знала, где вы живете.
«Что ж за важность, — думал он, идучи за ней, — что я пойду? ведь я так только… взгляну, как у них там, в беседке… отец звал же меня; ведь я мог бы идти прямо и открыто… но я далек от соблазна, ей-богу, далек, и докажу это: вот нарочно пришел
сказать, что еду…
хотя и не еду никуда!
— Клянусь честью, я не предвидел последствий… —
сказал Александр голосом глубокого убеждения, — я не
хотел…
Александр прошел по всем комнатам, потом по саду, останавливаясь у каждого куста, у каждой скамьи. Ему сопутствовала мать. Она, вглядываясь в его бледное лицо, вздыхала, но плакать боялась; ее напугал Антон Иваныч. Она расспрашивала сына о житье-бытье, но никак не могла добиться причины, отчего он стал худ, бледен и куда девались волосы. Она предлагала ему и покушать и выпить, но он, отказавшись от всего,
сказал, что устал с дороги и
хочет уснуть.
— То есть, вот видите ли, почему я говорю психологическая, —
сказал доктор, — иной, не зная вас, мог бы подозревать тут какие-нибудь заботы… или не заботы… а подавленные желания… иногда бывает нужда, недостаток… я
хотел навести вас на мысль…
— Послушай, Лиза! —
сказал Петр Иваныч после краткого молчания, — ты
хочешь переделать свою натуру, осилить волю… это нехорошо. Я никогда не принуждал тебя: ты не уверишь меня, чтоб эти дрязги (он указал на тетрадь) могли занимать тебя. Зачем ты
хочешь стеснять себя? Я предоставляю тебе полную свободу…
— Ну, так ты женишься? —
сказал Петр Иваныч. — Вот теперь пора, с богом! А то
хотел было в двадцать три года.