Неточные совпадения
— Поди-ка на цыпочках, тихохонько, посмотри, спит ли Сашенька? —
сказала она. — Он, мой голубчик, проспит, пожалуй, и последний денек:
так и не нагляжусь на него. Да нет, куда тебе! ты, того гляди, влезешь как корова! я лучше сама…
— Как же это
так, маменька? собрался — и вдруг опять! Что
скажут…
— Да ты не слушаешь, —
сказала она. — Куда это ты
так пристально загляделся?
—
Так вот что! — проговорила она, наконец, уныло. — Ну, мой друг, бог с тобой! поезжай, уж если тебя
так тянет отсюда: я не удерживаю! По крайней мере не
скажешь, что мать заедает твою молодость и жизнь.
— Да что это не едет никто? —
сказала она, — ни Марья Карповна, ни Антон Иваныч, ни священник нейдет? уж, чай, обедня кончилась! Ах, вон кто-то и едет! кажется, Антон Иваныч…
так и есть: легок на помине.
— С вами горя не чувствуешь, Антон Иваныч, —
сказала Анна Павловна, —
так умеете утешить; дай бог вам здоровья! Да выкушайте еще наливочки.
«
Так это-то называется груша у вас? —
скажет он, — да у нас это и люди не станут есть!..»
— Нужды нет, все-таки оно не годится, на днях я завезу тебя к своему портному; но это пустяки. Есть о чем важнее поговорить. Скажи-ка, зачем ты сюда приехал?
— Мать пишет, что она дала тебе тысячу рублей: этого мало, —
сказал Петр Иваныч. — Вот один мой знакомый недавно приехал сюда, ему тоже надоело в деревне; он хочет пользоваться жизнию,
так тот привез пятьдесят тысяч и ежегодно будет получать по стольку же. Он точно будет пользоваться жизнию в Петербурге, а ты — нет! ты не за тем приехал.
— У нас профессор эстетики
так говорил и считался самым красноречивым профессором, —
сказал смутившийся Александр.
— Попроще, как все, а не как профессор эстетики. Впрочем, этого вдруг растолковать нельзя; ты после сам увидишь. Ты, кажется, хочешь
сказать, сколько я могу припомнить университетские лекции и перевести твои слова, что ты приехал сюда делать карьеру и фортуну, —
так ли?
— Спрячь, спрячь свой секрет, —
сказал Петр Иваныч, — я отвернусь. Ну, спрятал? А это что выпало? что это
такое?
— Какая поэзия в том, что глупо? поэзия, например, в письме твоей тетки! желтый цветок, озеро, какая-то тайна… как я стал читать — мне
так стало нехорошо, что и
сказать нельзя! чуть не покраснел, а уж я ли не отвык краснеть!
— Нашел-таки случай! —
сказал дядя, вытирая щеку, — как это я не остерегся! Ну,
так слушай же.
Скажи, что ты знаешь, к чему чувствуешь себя способным.
— Как можно послать
такое письмо? —
сказал Александр, — «пиши пореже» — написать это человеку, который нарочно за сто шестьдесят верст приехал, чтобы
сказать последнее прости! «Советую то, другое, третье»… он не глупее меня: он вышел вторым кандидатом.
— Да еще
такие мечтатели, как ты: водят носом по ветру, не пахнет ли откуда-нибудь неизменной дружбой да любовью… В сотый раз
скажу: напрасно приезжал!
— Как тебе заблагорассудится. Жениха своего она заставит подозревать бог знает что; пожалуй, еще и свадьба разойдется, а отчего? оттого, что вы там рвали вместе желтые цветы… Нет,
так дела не делаются. Ну,
так ты по-русски писать можешь, — завтра поедем в департамент: я уж говорил о тебе прежнему своему сослуживцу, начальнику отделения; он
сказал, что есть вакансия; терять времени нечего… Это что за кипу ты вытащил?
— Конечно, конечно! —
сказал он, — потом через три месяца в директоры, ну, а там через год и в министры:
так, что ли?
— Уж дал! А! —
сказал с досадой дядя, — тут отчасти я виноват, что не предупредил тебя; да я думал, что ты не до
такой степени прост, чтоб через две недели знакомства давать деньги взаймы. Нечего делать, грех пополам, двенадцать с полтиной считай за мной.
— А ты
скажи ему,
так, между прочим, в разговоре, что я у тебя взял все деньги на сохранение,
так и увидишь, склонен ли он к искренним излияниям и позовет ли когда-нибудь к себе в четверг.
Нет! я не
так начал! —
сказал он, сдвинув немного брови.
—
Так что же, дядюшка?
Сказали бы только, что это человек с сильными чувствами, что кто чувствует
так, тот способен ко всему прекрасному и благородному и неспособен…
— А я
так удивляюсь, дядюшка, —
сказал Александр, — что вы прежде заметили бородавку на носу, чем дочь.
— Нет, вы ему ничего не говорите, — перебил Александр, — я ему еще не посылал своей работы, оттого он
так и
сказал…
— «Заплачу́! —
сказал он, — заплачу́». Это будет четвертая глупость. Тебе, я вижу, хочется рассказать о своем счастии. Ну, нечего делать. Если уж дяди обречены принимать участие во всяком вздоре своих племянников,
так и быть, я даю тебе четверть часа: сиди смирно, не сделай какой-нибудь пятой глупости и рассказывай, а потом, после этой новой глупости, уходи: мне некогда. Ну… ты счастлив…
так что же? рассказывай же поскорее.
— Ну, с цветка, что ли, —
сказал Петр Иваныч, — может быть, еще с желтого, все равно; тут что попадется в глаза, лишь бы начать разговор; так-то слова с языка нейдут. Ты спросил, нравится ли ей цветок; она отвечала да; почему, дескать? «
Так», —
сказала она, и замолчали оба, потому что хотели
сказать совсем другое, и разговор не вязался. Потом взглянули друг на друга, улыбнулись и покраснели.
— А! любопытно?
так и я помучаю вас: не
скажу.
— Дико, нехорошо, Александр! пишешь ты уж два года, —
сказал Петр Иваныч, — и о наземе, и о картофеле, и о других серьезных предметах, где стиль строгий, сжатый, а все еще дико говоришь. Ради бога, не предавайся экстазу, или, по крайней мере, как эта дурь найдет на тебя,
так уж молчи, дай ей пройти, путного ничего не
скажешь и не сделаешь: выйдет непременно нелепость.
— Потому что ты
такой же человек, как другие, а других я давно знаю. Ну, скажи-ка ты, зачем женишься?
— Первая половина твоей фразы
так умна, что хоть бы не влюбленному ее
сказать: она показывает уменье пользоваться настоящим; а вторая, извини, никуда не годится. «Не хочу знать, что будет впереди», то есть не хочу думать о том, что было вчера и что есть сегодня; не стану ни соображать, ни размышлять, не приготовлюсь к тому, не остерегусь этого,
так, куда ветер подует! Помилуй, на что это похоже?
—
Так вот где тайна вашего спокойствия! — задумчиво
сказал Александр.
—
Так! Ну, как хочешь. Помни о деле, Александр: я
скажу редактору, чем ты занимаешься…
Они бросились невольно друг к другу, но остановились и глядели друг на друга с улыбкой, влажными глазами и не могли ничего
сказать.
Так прошло несколько минут.
— Вы безжалостны! —
сказал он, — можно ли
так мучить меня?
Мать покидала и шарф и книгу и шла одеваться.
Так Наденька пользовалась полною свободою, распоряжалась и собою, и маменькою, и своим временем, и занятиями, как хотела. Впрочем, она была добрая и нежная дочь, нельзя
сказать — послушная, потому только, что не она, а мать слушалась ее; зато можно
сказать, что она имела послушную мать.
— Надежда Александровна! —
сказал он, — ужели я
так счастлив, что вы думали обо мне?
— Вот чем бы я вызвала вас, если б вы не пришли еще минуту, —
сказала она. — Садитесь, теперь maman уж не придет: она боится сырости. Мне
так много,
так много надо
сказать вам… ах!
И ничего не
сказали или почти ничего,
так кое-что, о чем уж говорили десять раз прежде. Обыкновенно что: мечты, небо, звезды, симпатия, счастье. Разговор больше происходил на языке взглядов, улыбок и междометий. Книга валялась на траве.
«О, как человек может быть счастлив!» —
сказал про себя Александр и опять наклонился к ее губам и пробыл
так несколько секунд.
— Что это
такое? вы забылись! — вдруг
сказала она и бросилась от него на несколько шагов. — Я маменьке
скажу!
— За мигом невыразимого блаженства — вдруг простокваша!! —
сказал он Наденьке. — Ужели все
так в жизни?
В изящной прозе он был менее счастлив. Он написал комедию, две повести, какой-то очерк и путешествие куда-то. Деятельность его была изумительна, бумага
так и горела под пером. Комедию и одну повесть сначала показал дяде и просил
сказать, годится ли? Дядя прочитал на выдержку несколько страниц и отослал назад, написав сверху: «Годится для… перегородки!»
Ведь вы знаете, она у меня
такая живая — вскочит, запоет да побежит или
скажет: «Приедет, если захочет!» —
такая резвушка! я и думаю — приедет.
Мы с Марьей Ивановной да с Наденькой были у него в манеже: я ведь, вы знаете, сама за ней наблюдаю: уж кто лучше матери усмотрит за дочерью? я сама занималась воспитанием и не хвастаясь
скажу: дай бог всякому
такую дочь!
—
Скажите, пожалуйста, что это там за дым? — заговорила она в смущении, с живостью указывая на противоположную сторону реки, — пожар, что ли, или печка
такая… на заводе?..
— Послушайте, —
сказал он
таким голосом, что маска вдруг слетела с притворщицы, — оставим маменьку в стороне: сделайтесь на минуту прежней Наденькой, когда вы немножко любили меня… и отвечайте прямо: мне это нужно знать, ей-богу, нужно.
— Вы
так покойно можете рассуждать, дядюшка, когда я… —
сказал Александр.
— Дядюшка! вы не в
таком расположении духа, чтоб слушать печальную повесть моего горя, —
сказал Александр, взявши шляпу, — я лучше приду завтра…
— Ну
так возьми сигару да рассказывай, а я буду слушать обоими ушами, —
сказал Петр Иваныч и живо принялся есть.
—
Так прощайте! —
сказал Александр, взяв шляпу.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? //
Скажи, фонтан Бахчисарая! //
Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Латынь из моды вышла ныне: //
Так, если правду вам
сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Сначала все к нему езжали; // Но
так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь
таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не
скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит
так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.