Неточные совпадения
Вы мне опять
скажете, что человек не может быть
так дурен, а я вам
скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в действительность Печорина?
— Нам придется здесь ночевать, —
сказал он с досадою, — в
такую метель через горы не переедешь. Что? были ль обвалы на Крестовой? — спросил он извозчика.
Я знаю, старые кавказцы любят поговорить, порассказать; им
так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в захолустье с ротой, и целые пять лет ему никто не
скажет «здравствуйте» (потому что фельдфебель говорит «здравия желаю»).
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки:
так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», —
сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» — отвечал я, усмехаясь. У меня было свое на уме.
— Послушай, —
сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало
такой жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
Вот они и сладили это дело… по правде
сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея
такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
— Как вы думаете, Максим Максимыч, —
сказал он мне, показывая подарки, — устоит ли азиатская красавица против
такой батареи?
— Да, признаюсь, —
сказал он потом, теребя усы, — мне стало досадно, что никогда ни одна женщина меня
так не любила.
— Надо вам
сказать, что Казбич вообразил, будто Азамат с согласия отца украл у него лошадь, по крайней мере я
так полагаю.
Надо вам
сказать, что у меня нет семейства: об отце и матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, —
так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был, что нашел кого баловать.
— Мы долго от нее это скрывали, пока она не привыкла к своему положению; а когда
сказали,
так она дня два поплакала, а потом забыла.
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало,
так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз, не
сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте, — говорил я ему, — ведь вы сами
сказали, что она умрет непременно,
так зачем тут все ваши препараты?» — «Все-таки лучше, Максим Максимыч, — отвечал он, — чтоб совесть была покойна». Хороша совесть!
На другой день утром я проснулся рано; но Максим Максимыч предупредил меня. Я нашел его у ворот сидящего на скамейке. «Мне надо сходить к коменданту, —
сказал он, —
так пожалуйста, если Печорин придет, пришлите за мной…»
— Боже мой, Боже мой! да куда это
так спешите?.. Мне столько бы хотелось вам
сказать… столько расспросить… Ну что? в отставке?.. как?.. что поделывали?..
«Янко, —
сказала она, — все пропало!» Потом разговор их продолжался, но
так тихо, что я ничего не мог расслушать.
— Послушай, слепой! —
сказал Янко, — ты береги то место… знаешь? там богатые товары…
скажи (имени я не расслышал), что я ему больше не слуга; дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать работы в другом месте, а ему уж
такого удальца не найти.
Да
скажи, кабы он получше платил за труды,
так и Янко бы его не покинул; а мне везде дорога, где только ветер дует и море шумит!
— Бедная шинель! —
сказал я, усмехаясь, — а кто этот господин, который к ним подходит и
так услужливо подает им стакан?
— Эта княжна Мери прехорошенькая, —
сказал я ему. — У нее
такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы
так длинны, что лучи солнца не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они
так мягки, они будто бы тебя гладят… Впрочем, кажется, в ее лице только и есть хорошего… А что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль, что она не улыбнулась на твою пышную фразу.
— Другая идея вот: мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь; во-первых, потому, что слушать менее утомительно; во-вторых, нельзя проговориться; в-третьих, можно узнать чужую тайну; в-четвертых, потому, что
такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем рассказчиков. Теперь к делу: что вам
сказала княгиня Лиговская обо мне?
— У тебя все шутки! —
сказал он, показывая, будто сердится, — во-первых, она меня еще
так мало знает…
— Что же, —
сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял его знаками, — разве вам не угодно?.. Я
таки опять имею честь вас ангажировать pour mazure… [на мазурку… (фр.)] Вы, может, думаете, что я пьян? Это ничего!.. Гораздо свободнее, могу вас уверить…
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические,
сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно
так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара.
— Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя понятия!.. как можно
так скоро?.. Да если даже она и любит, то порядочная женщина этого не
скажет…
— Я думаю то же, —
сказал Грушницкий. — Он любит отшучиваться. Я раз ему
таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело; да не хотел и связываться…
— Отчего вы
так печальны, доктор? —
сказал я ему.
— Господа, это становится скучно! —
сказал я им громко, — драться
так драться; вы имели время вчера наговориться…
— Позвольте! —
сказал я, — еще одно условие;
так как мы будем драться насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это осталось тайною и чтоб секунданты наши не были в ответственности. Согласны ли вы?..
— Хорошо! —
сказал я капитану, — если
так, то мы будем с вами стреляться на тех же условиях…
— Дурак же ты, братец, —
сказал он, — пошлый дурак!.. Уж положился на меня,
так слушайся во всем… Поделом же тебе! околевай себе, как муха… — Он отвернулся и, отходя, пробормотал: — А все-таки это совершенно противу правил.
— Экой разбойник! —
сказал второй казак, — как напьется чихиря,
так и пошел крошить все, что ни попало. Пойдем за ним, Еремеич, надо его связать, а то…
— Согрешил, брат Ефимыч, —
сказал есаул, —
так уж нечего делать, покорись!
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? //
Скажи, фонтан Бахчисарая! //
Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Латынь из моды вышла ныне: //
Так, если правду вам
сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Сначала все к нему езжали; // Но
так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь
таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не
скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит
так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.