Неточные совпадения
— Эх, матушка Анна Павловна! да кого же мне и любить-то,
как не вас? Много ли у нас таких,
как вы? Вы цены себе не знаете. Хлопот полон рот: тут и своя стройка вертится на уме. Вчера еще бился
целое утро
с подрядчиком, да все как-то не сходимся… а
как, думаю, не поехать?.. что она там, думаю, одна-то, без меня станет делать? человек не молодой: чай, голову растеряет.
— Мудрено!
с Адама и Евы одна и та же история у всех,
с маленькими вариантами. Узнай характер действующих лиц, узнаешь и варианты. Это удивляет тебя, а еще писатель! Вот теперь и будешь прыгать и скакать дня три,
как помешанный, вешаться всем на шею — только, ради бога, не мне. Я тебе советовал бы запереться на это время в своей комнате, выпустить там весь этот пар и проделать все проделки
с Евсеем, чтобы никто не видал. Потом немного одумаешься, будешь добиваться уж другого,
поцелуя например…
«Пора, мол, мать моя: скоро двенадцать часов, что это
с тобой?» Я ведь
целый день за ней,
как нянька.
Наденька улыбнулась, потом скрылась опять в цветы и явилась
с полной тарелкой ягод. Она протянула Адуеву руку
с тарелкой. Он
поцеловал руку и принял ягоды
как маршальский жезл.
Александр не уснул
целую ночь, не ходил в должность. В голове у него вертелся завтрашний день; он все придумывал,
как говорить
с Марьей Михайловной, сочинил было речь, приготовился, но едва вспомнил, что дело идет о Наденькиной руке, растерялся в мечтах и опять все забыл. Так он приехал вечером на дачу, не приготовившись ни в чем; да и не нужно было: Наденька встретила его, по обыкновению, в саду, но
с оттенком легкой задумчивости в глазах и без улыбки, а как-то рассеянно.
Он застал ее
с матерью. Там было человека два из города, соседка Марья Ивановна и неизбежный граф. Мучения Александра были невыносимы. Опять прошел
целый день в пустых, ничтожных разговорах.
Как надоели ему гости! Они говорили покойно о всяком вздоре, рассуждали, шутили, смеялись.
Лизавета Александровна вынесла только то грустное заключение, что не она и не любовь к ней были единственною
целью его рвения и усилий. Он трудился и до женитьбы, еще не зная своей жены. О любви он ей никогда не говорил и у ней не спрашивал; на ее вопросы об этом отделывался шуткой, остротой или дремотой. Вскоре после знакомства
с ней он заговорил о свадьбе,
как будто давая знать, что любовь тут сама собою разумеется и что о ней толковать много нечего…
— Измена в любви, какое-то грубое, холодное забвение в дружбе… Да и вообще противно, гадко смотреть на людей, жить
с ними! Все их мысли, слова, дела — все зиждется на песке. Сегодня бегут к одной
цели, спешат, сбивают друг друга
с ног, делают подлости, льстят, унижаются, строят козни, а завтра — и забыли о вчерашнем и бегут за другим. Сегодня восхищаются одним, завтра ругают; сегодня горячи, нежны, завтра холодны… нет!
как посмотришь — страшна, противна жизнь! А люди!..
С какою уверенностью он спорит,
как легко устраняет всякое противоречие и достигает
цели, шутя,
с зевотой, насмехаясь над чувством, над сердечными излияниями дружбы и любви, словом, над всем, в чем пожилые люди привыкли завидовать молодым».
Какая разница между ними: один
целой головой выше, стройный, полный, человек крепкой и здоровой натуры,
с самоуверенностью в глазах и в манерах.
Бедная девушка
с жадностью бросилась в этот безбрежный океан.
Какими героями казались ей Жанены, Бальзаки, Друино — и
целая вереница великих мужей! Что перед их дивными изображениями жалкая сказка о Вулкане? Венера перед этими новыми героинями просто невинность! И она жадно читала новую школу, вероятно, читает и теперь.
— Все.
Как она любит тебя! Счастливец! Ну, вот ты все плакал, что не находишь страсти: вот тебе и страсть: утешься! Она
с ума сходит, ревнует, плачет, бесится… Только зачем вы меня путаете в свои дела? Вот ты женщин стал навязывать мне на руки. Этого только недоставало: потерял
целое утро
с ней. Я думал, за
каким там делом: не имение ли хочет заложить в Опекунский совет… она как-то говорила… а вот за
каким: ну дело!
А
как счастлив бывал он в этой комнате некогда! он был не один: около него присутствовал тогда прекрасный призрак и осенял его днем за заботливым трудом, ночью бодрствовал над его изголовьем. Там жили
с ним тогда мечты, будущее было одето туманом, но не тяжелым, предвещающим ненастье, а утренним, скрывающим светлую зарю. За тем туманом таилось что-то, вероятно — счастье… А теперь? не только его комната, для него опустел
целый мир, и в нем самом холод, тоска…
Александр молча подал ему руку. Антон Иваныч пошел посмотреть, все ли вытащили из кибитки, потом стал сзывать дворню здороваться
с барином. Но все уже толпились в передней и в сенях. Он всех расставил в порядке и учил, кому
как здороваться: кому
поцеловать у барина руку, кому плечо, кому только полу платья, и что говорить при этом. Одного парня совсем прогнал, сказав ему: «Ты поди прежде рожу вымой да нос утри».
Как он переменился!
Как пополнел, оплешивел,
как стал румян!
С каким достоинством он носит свое выпуклое брюшко и орден на шее! Глаза его сияли радостью. Он
с особенным чувством
поцеловал руку у тетки и пожал дядину руку…
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без
цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, //
Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, //
Как Чацкий,
с корабля на бал.
И долго, будто сквозь тумана, // Она глядела им вослед… // И вот одна, одна Татьяна! // Увы! подруга стольких лет, // Ее голубка молодая, // Ее наперсница родная, // Судьбою вдаль занесена, //
С ней навсегда разлучена. //
Как тень она без
цели бродит, // То смотрит в опустелый сад… // Нигде, ни в чем ей нет отрад, // И облегченья не находит // Она подавленным слезам, // И сердце рвется пополам.
Но уж темнеет вечер синий, // Пора нам в оперу скорей: // Там упоительный Россини, // Европы баловень — Орфей. // Не внемля критике суровой, // Он вечно тот же, вечно новый, // Он звуки льет — они кипят, // Они текут, они горят, //
Как поцелуи молодые, // Все в неге, в пламени любви, //
Как зашипевшего аи // Струя и брызги золотые… // Но, господа, позволено ль //
С вином равнять do-re-mi-sol?
И снова, преданный безделью, // Томясь душевной пустотой, // Уселся он —
с похвальной
целью // Себе присвоить ум чужой; // Отрядом книг уставил полку, // Читал, читал, а всё без толку: // Там скука, там обман иль бред; // В том совести, в том смысла нет; // На всех различные вериги; // И устарела старина, // И старым бредит новизна. //
Как женщин, он оставил книги, // И полку,
с пыльной их семьей, // Задернул траурной тафтой.
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей на крыльцо со свечою, которая успела уже притащить перину и, взбивши ее
с обоих боков руками, напустила
целый потоп перьев по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе
с исподним и прежде просуши их перед огнем,
как делывали покойнику барину, а после перетри и выколоти хорошенько.