Неточные совпадения
Надеюсь, он, отец мой небесный, подкрепит тебя; а ты, мой
друг, пуще всего не забывай его, помни, что без веры
нет спасения нигде и ни в чем.
— Перестань, перестань, Саша, — заговорила она торопливо, — что ты это накликаешь на свою голову!
Нет,
нет! что бы ни было, если случится этакой грех, пусть я одна страдаю. Ты молод, только что начинаешь жить, будут у тебя и
друзья, женишься — молодая жена заменит тебе и мать, и все…
Нет! Пусть благословит тебя бог, как я тебя благословляю.
Впрочем, не думай, чтоб я тебе отказывал:
нет, если придется так, что
другого средства не будет, так ты, нечего делать, обратись ко мне…
— Потому что в этом поступке разума, то есть смысла,
нет, или, говоря словами твоего профессора, сознание не побуждает меня к этому; вот если б ты был женщина — так
другое дело: там это делается без смысла, по
другому побуждению.
Запечатав одно, он стал искать
другое, к Софье. Он поглядел на стол —
нет, под столом — тоже
нет, в ящике — не бывало.
— Боже сохрани! Искусство само по себе, ремесло само по себе, а творчество может быть и в том и в
другом, так же точно, как и не быть. Если
нет его, так ремесленник так и называется ремесленник, а не творец, и поэт без творчества уж не поэт, а сочинитель… Да разве вам об этом не читали в университете? Чему же вы там учились?..
—
Нет, о чем-то
другом; он мне сказывал, да я забыл… ах, да: о картофельной патоке.
— До сих пор, слава богу,
нет, а может случиться, если бросишь дело; любовь тоже требует денег: тут и лишнее щегольство и разные
другие траты… Ох, эта мне любовь в двадцать лет! вот уж презренная, так презренная, никуда не годится!
— «Я, говорит, женат, — продолжал он, — у меня, говорит, уж трое детей, помогите, не могу прокормиться, я беден…» беден! какая мерзость!
нет, я надеюсь, что ты не попадешь ни в ту, ни в
другую категорию.
Мужа с женой связывают общие интересы, обстоятельства, одна судьба, — вот и живут вместе; а
нет этого, так и расходятся, любят
других, — иной прежде,
другой после: это называется изменой!..
— Ну, в твоих пяти словах все есть, чего в жизни не бывает или не должно быть. С каким восторгом твоя тетка бросилась бы тебе на шею! В самом деле, тут и истинные
друзья, тогда как есть просто
друзья, и чаша, тогда как пьют из бокалов или стаканов, и объятия при разлуке, когда
нет разлуки. Ох, Александр!
Гребцы машут веслами медленно, мерно, как машина. Пот градом льет по загорелым лицам; им и нужды
нет, что у Александра сердце заметалось в груди, что, не спуская глаз с одной точки, он уж два раза в забытьи заносил через край лодки то одну, то
другую ногу, а они ничего: гребут себе с тою же флегмой да по временам отирают рукавом лицо.
Наступала ночь…
нет, какая ночь! разве летом в Петербурге бывают ночи? это не ночь, а… тут надо бы выдумать
другое название — так, полусвет…
Вовсе
нет. Граф говорил о литературе, как будто никогда ничем
другим не занимался; сделал несколько беглых и верных замечаний о современных русских и французских знаменитостях. Вдобавок ко всему оказалось, что он находился в дружеских сношениях с первоклассными русскими литераторами, а в Париже познакомился с некоторыми и из французских. О немногих отозвался он с уважением,
других слегка очертил в карикатуре.
—
Нет! — говорил он, — кончите эту пытку сегодня; сомнения, одно
другого чернее, волнуют мой ум, рвут на части сердце. Я измучился; я думаю, у меня лопнет грудь от напряжения… мне нечем увериться в своих подозрениях; вы должны решить все сами; иначе я никогда не успокоюсь.
— Ну так воля твоя, — он решит в его пользу. Граф, говорят, в пятнадцати шагах пулю в пулю так и сажает, а для тебя, как нарочно, и промахнется! Положим даже, что суд божий и попустил бы такую неловкость и несправедливость: ты бы как-нибудь ненарочно и убил его — что ж толку? разве ты этим воротил бы любовь красавицы?
Нет, она бы тебя возненавидела, да притом тебя бы отдали в солдаты… А главное, ты бы на
другой же день стал рвать на себе волосы с отчаяния и тотчас охладел бы к своей возлюбленной…
— Если б мне осталось утешение, — продолжал он, — что я потерял ее по обстоятельствам, если б неволя принудила ее… пусть бы даже умерла — и тогда легче было бы перенести… а то
нет,
нет…
другой! это ужасно, невыносимо! И
нет средств вырвать ее у похитителя: вы обезоружили меня… что мне делать? научите же! Мне душно, больно… тоска, мука! я умру… застрелюсь…
— А ты? неужели ты веришь? — спросил Петр Иваныч, подходя к ней, — да
нет, ты шутишь! Он еще ребенок и не знает ни себя, ни
других, а тебе было бы стыдно! Неужели ты могла бы уважать мужчину, если б он полюбил так?.. Так ли любят?..
— Измена в любви, какое-то грубое, холодное забвение в дружбе… Да и вообще противно, гадко смотреть на людей, жить с ними! Все их мысли, слова, дела — все зиждется на песке. Сегодня бегут к одной цели, спешат, сбивают
друг друга с ног, делают подлости, льстят, унижаются, строят козни, а завтра — и забыли о вчерашнем и бегут за
другим. Сегодня восхищаются одним, завтра ругают; сегодня горячи, нежны, завтра холодны…
нет! как посмотришь — страшна, противна жизнь! А люди!..
— Трое, — настойчиво повторил Петр Иваныч. — Первый, начнем по старшинству, этот один. Не видавшись несколько лет,
другой бы при встрече отвернулся от тебя, а он пригласил тебя к себе, и когда ты пришел с кислой миной, он с участием расспрашивал, не нужно ли тебе чего, стал предлагать тебе услуги, помощь, и я уверен, что дал бы и денег — да! а в наш век об этот пробный камень споткнется не одно чувство…
нет, ты познакомь меня с ним: он, я вижу, человек порядочный… а по-твоему, коварный.
—
Нет, не умеешь: если б умел, ты бы не искал глазами
друга на потолке, а указал бы на нее.
— Все испытывают эти вещи, — продолжал Петр Иваныч, обращаясь к племяннику, — кого не трогают тишина или там темнота ночи, что ли, шум дубравы, сад, пруды, море? Если б это чувствовали одни художники, так некому было бы понимать их. А отражать все эти ощущения в своих произведениях — это
другое дело: для этого нужен талант, а его у тебя, кажется,
нет. Его не скроешь: он блестит в каждой строке, в каждом ударе кисти…
—
Нет, как человек, который обманывал сам себя да хотел обмануть и
других…
Вот что, подумал я сам про себя, свой-то человек:
нет, я вижу, родство не пустая вещь: стал ли бы ты так хлопотать для
другого?
Про
других можно сказать в таком случае и да и
нет, а про него
нет; у него любовь начиналась страданием.
— Не может быть: одни интересы сменяются
другими. Отчего ж у тебя прошли, а у
других не проходят? Рано бы, кажется: тебе еще и тридцати лет
нет…
«Дружба, — подумал он, —
другая глупость! Все изведано, нового ничего
нет, старое не повторится, а живи!»
Появление старика с дочерью стало повторяться чаще и чаще. И Адуев удостоил их внимания. Он иногда тоже перемолвит слова два со стариком, а с дочерью все ничего. Ей сначала было досадно, потом обидно, наконец стало грустно. А поговори с ней Адуев или даже обрати на нее обыкновенное внимание — она бы забыла о нем; а теперь совсем
другое. Сердце людское только, кажется, и живет противоречиями: не будь их, и его как будто
нет в груди.
— Женюсь! вот еще! Неужели вы думаете, что я вверю свое счастье женщине, если б даже и полюбил ее, чего тоже быть не может? или неужели вы думаете, что я взялся бы сделать женщину счастливой?
Нет, я знаю, что мы обманем
друг друга и оба обманемся. Дядюшка Петр Иваныч и опыт научили меня…
— Да; но вы не дали мне обмануться: я бы видел в измене Наденьки несчастную случайность и ожидал бы до тех пор, когда уж не нужно было бы любви, а вы сейчас подоспели с теорией и показали мне, что это общий порядок, — и я, в двадцать пять лет, потерял доверенность к счастью и к жизни и состарелся душой. Дружбу вы отвергали, называли и ее привычкой; называли себя, и то, вероятно, шутя, лучшим моим
другом, потому разве, что успели доказать, что дружбы
нет.
Анна Павловна с пяти часов сидит на балконе. Что ее вызвало: восход солнца, свежий воздух или пение жаворонка?
Нет! она не сводит глаз с дороги, что идет через рощу. Пришла Аграфена просить ключей. Анна Павловна не поглядела на нее и, не спуская глаз с дороги, отдала ключи и не спросила даже зачем. Явился повар: она, тоже не глядя на него, отдала ему множество приказаний.
Другой день стол заказывался на десять человек.
— Убирайте со стола: господа не будут кушать. К вечеру приготовьте
другого поросенка… или
нет ли индейки? Александр Федорыч любит индейку; он, чай, проголодается. А теперь принесите-ка мне посвежее сенца в светелку: я вздохну часок-другой; там к чаю разбудите. Коли чуть там Александр Федорыч зашевелится, так того… растолкайте меня.