Неточные совпадения
— Вот до чего договорились, — перервал он, — велите скорей подавать что там у вас
есть: яичница, что
ли? Забыть вас! Как
могли вы подумать? Бог накажет меня…
— Ну, с цветка, что
ли, — сказал Петр Иваныч, —
может быть, еще с желтого, все равно; тут что попадется в глаза, лишь бы начать разговор; так-то слова с языка нейдут. Ты спросил, нравится
ли ей цветок; она отвечала да; почему, дескать? «Так», — сказала она, и замолчали оба, потому что хотели сказать совсем другое, и разговор не вязался. Потом взглянули друг на друга, улыбнулись и покраснели.
— Нет, дядюшка, пусть же я
буду вечно глуп в ваших глазах, но я не
могу существовать с такими понятиями о жизни, о людях. Это больно, грустно! тогда мне не надо жизни, я не хочу ее при таких условиях — слышите
ли? я не хочу.
«Да, твой, вечно твой», — прибавлял он. Впереди улыбалась слава, и венок, думал он, сплетет ему Наденька и перевьет лавр миртами, а там… «Жизнь, жизнь, как ты прекрасна! — восклицал он. — А дядя? Зачем смущает он мир души моей? Не демон
ли это, посланный мне судьбою? Зачем отравляет он желчью все мое благо? не из зависти
ли, что сердце его чуждо этим чистым радостям, или,
может быть, из мрачного желания вредить… о, дальше, дальше от него!.. Он убьет, заразит своею ненавистью мою любящую душу, развратит ее…»
— Да, любовь; но знаете
ли, что случилось? когда узнаете, так,
может быть, перестанете так легко рассуждать, а ужаснетесь…
Лизавета Александровна иногда обманывала себя, мечтая, что,
может быть, Петр Иваныч действует стратегически; что не в том
ли состоит его таинственная метода, чтоб, поддерживая в ней всегда сомнение, тем поддерживать и самую любовь. Но при первом отзыве мужа о любви она тотчас же разочаровывалась.
Тут он вдруг будто ожил и засыпал меня вопросами: «Что с тобой? да не нуждаешься
ли в чем? да не
могу ли я
быть тебе полезным по службе?..» и т. п.
—
Есть ли у него деньги? — спросил он, —
может быть, нет, он и того…
— А ты? неужели ты веришь? — спросил Петр Иваныч, подходя к ней, — да нет, ты шутишь! Он еще ребенок и не знает ни себя, ни других, а тебе
было бы стыдно! Неужели ты
могла бы уважать мужчину, если б он полюбил так?.. Так
ли любят?..
— Это очень мило и не марко: для мужского кабинета надобно выбирать непременно темные цвета: светлые скоро портятся от дыму. А вот здесь, в маленьком пассаже, который ведет из будущего вашего кабинета в спальню, я устрою боскет — не правда
ли, это
будет прекрасно? Там поставлю одно кресло, так, чтобы я
могла, сидя на нем, читать или работать и видеть вас в кабинете.
— Ты не вправе лежать на боку, когда
можешь делать что-нибудь, пока
есть силы. Сделано
ли твое дело?
«Что
могло увлечь его? Пленительных надежд, беспечности — нет! он знал все, что впереди. Почет, стремление по пути честей? Да что ему в них. Стоит
ли, для каких-нибудь двадцати, тридцати лет, биться как рыба об лед? И греет
ли это сердце? Отрадно
ли душе, когда тебе несколько человек поклонятся низко, а сами подумают,
может быть: „Черт бы тебя взял!“
Тут он стал допытываться у самого себя:
мог ли бы он
быть администратором, каким-нибудь командиром эскадрона?
мог ли бы довольствоваться семейною жизнью? и увидел, что ни то, ни другое, ни третье не удовлетворило бы его.
— Вот и мы, — сказал он, — вы не ждали? хе, хе, хе! вижу, что не ждали: и самовара нет! Давненько, сударыня, давненько не видались!
Есть ли клев? Я все порывался, да вот Александра Федорыча не
мог уговорить: сидит дома… или нет, бишь, все лежит.
— Не так, как мечтала… но счастлива иначе, нежели мечтала, разумнее,
может быть, больше — не все
ли это равно?.. — с замешательством отвечала Лизавета Александровна, — и вы тоже…
— Спасибо вам, Антон Иваныч: бог вас наградит! А я другую ночь почти не сплю и людям не даю спать: неравно приедет, а мы все дрыхнем — хорошо
будет! Вчера и третьего дня до рощи пешком ходила, и нынче бы пошла, да старость проклятая одолевает. Ночью бессонница истомила. Садитесь-ка, Антон Иваныч. Да вы все перемокли: не хотите
ли выпить и позавтракать? Обедать-то,
может быть, поздно придется: станем поджидать дорогого гостя.
— Изменил!.. — повторила она. — Видно, беспутная какая-нибудь! — прибавила потом. — Подлинно омут, прости господи: любят до свадьбы, без обряда церковного; изменяют… Что это делается на белом свете, как поглядишь! Знать, скоро света преставление!.. Ну, скажи, не хочется
ли тебе чего-нибудь?
Может быть, пища тебе не по вкусу? Я из города повара выпишу…
«Ах! если б я
мог еще верить в это! — думал он. — Младенческие верования утрачены, а что я узнал нового, верного?.. ничего: я нашел сомнения, толки, теории… и от истины еще дальше прежнего… К чему этот раскол, это умничанье?.. Боже!.. когда теплота веры не греет сердца, разве можно
быть счастливым? Счастливее
ли я?»
— То
есть, вот видите
ли, почему я говорю психологическая, — сказал доктор, — иной, не зная вас,
мог бы подозревать тут какие-нибудь заботы… или не заботы… а подавленные желания… иногда бывает нужда, недостаток… я хотел навести вас на мысль…
— Продолжительное путешествие, — говорил Петр Иваныч, — тоже
может быть для тебя утомительно; не хочешь
ли ты пожить в Москве у тетки, пока я
буду за границею?
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь
ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Кто б ни
был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний
ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу
мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Люблю я очень это слово, // Но не
могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд
ли быть ему в чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола // С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не
могла, // Хоть ослепительна
была.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось
ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть,
может быть, она // Совсем иным развлечена.
Тогда — не правда
ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? // Не потому ль, что в высшем свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми
был замечен // И
мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?