Неточные совпадения
— Я не столько для себя самой, сколько для тебя же отговариваю. Зачем ты едешь? Искать счастья? Да разве тебе здесь нехорошо? разве мать день-деньской не думает о том,
как бы угодить всем твоим прихотям? Конечно, ты в таких летах, что одни материнские угождения не составляют счастья; да я и не требую этого. Ну, погляди вокруг себя: все смотрят тебе в глаза. А дочка Марьи Карповны, Сонюшка? Что… покраснел?
Как она, моя голубушка — дай бог ей здоровья — любит тебя: слышь, третью ночь не спит!
Как же ему было остаться? Мать желала — это опять другое и очень естественное
дело. В сердце ее отжили все чувства, кроме одного — любви к сыну, и оно жарко ухватилось за этот последний предмет. Не будь его, что же ей делать? Хоть умирать. Уж давно доказано, что женское сердце не живет без любви.
А там,
как надо что достать в дороге, и пойдешь все перерывать вверх
дном!
Вишь, нынче
какая память у меня… да! блюди посты, мой друг: это великое
дело!
— Барыня велела; мне что за
дело, хоть брось! вишь, черти
какие!
Вот на
какие посылки разложил он весь этот случай. Племянника своего он не знает, следовательно и не любит, а поэтому сердце его не возлагает на него никаких обязанностей: надо решать
дело по законам рассудка и справедливости. Брат его женился, наслаждался супружеской жизнию, — за что же он, Петр Иваныч, обременит себя заботливостию о братнем сыне, он, не наслаждавшийся выгодами супружества? Конечно, не за что.
За этим Петр Иваныч начал делать свое
дело,
как будто тут никого не было, и намыливал щеки, натягивая языком то ту, то другую. Александр был сконфужен этим приемом и не знал,
как начать разговор. Он приписал холодность дяди тому, что не остановился прямо у него.
— Советовать — боюсь. Я не ручаюсь за твою деревенскую натуру: выйдет вздор — станешь пенять на меня; а мнение свое сказать, изволь — не отказываюсь, ты слушай или не слушай,
как хочешь. Да нет! я не надеюсь на удачу. У вас там свой взгляд на жизнь:
как переработаешь его? Вы помешались на любви, на дружбе, да на прелестях жизни, на счастье; думают, что жизнь только в этом и состоит: ах да ох! Плачут, хнычут да любезничают, а
дела не делают…
как я отучу тебя от всего этого? — мудрено!
Ты прежде всего забудь эти священные да небесные чувства, а приглядывайся к
делу так, проще,
как оно есть, право, лучше, будешь и говорить проще.
«Нехорошо говорю! — думал он, — любовь и дружба не вечны? не смеется ли надо мною дядюшка? Неужели здесь такой порядок? Что же Софье и нравилось во мне особенно,
как не дар слова? А любовь ее неужели не вечна?.. И неужели здесь в самом
деле не ужинают?»
— Я пришел посмотреть,
как ты тут устроился, — сказал дядя, — и поговорить о
деле.
Оттого он вникает во все земные
дела и, между прочим, в жизнь,
как она есть, а не
как бы нам ее хотелось.
— Я никогда не вмешиваюсь в чужие
дела, но ты сам просил что-нибудь для тебя сделать; я стараюсь навести тебя на настоящую дорогу и облегчить первый шаг, а ты упрямишься; ну,
как хочешь; я говорю только свое мнение, а принуждать не стану, я тебе не нянька.
—
Как тебе заблагорассудится. Жениха своего она заставит подозревать бог знает что; пожалуй, еще и свадьба разойдется, а отчего? оттого, что вы там рвали вместе желтые цветы… Нет, так
дела не делаются. Ну, так ты по-русски писать можешь, — завтра поедем в департамент: я уж говорил о тебе прежнему своему сослуживцу, начальнику отделения; он сказал, что есть вакансия; терять времени нечего… Это что за кипу ты вытащил?
— Ведь ты подарил, а тебе что за
дело,
какое употребление я сделаю из твоего подарка?..
И каждый
день, каждый час, и сегодня и завтра, и целый век, бюрократическая машина работает стройно, непрерывно, без отдыха,
как будто нет людей, — одни колеса да пружины…
Петр Иваныч даст ему утром порядочный урок, Александр выслушает, смутится или глубоко задумается, а там поедет куда-нибудь на вечер и воротится сам не свой;
дня три ходит
как шальной — и дядина теория пойдет вся к черту.
— Отвези ей эту бумагу, скажи, что вчера только, и то насилу, выдали из палаты; объясни ей хорошенько
дело: ведь ты слышал,
как мы с чиновником говорили?
Мелькнуло несколько месяцев. Александра стало почти нигде не видно,
как будто он пропал. Дядю он посещал реже. Тот приписывал это его занятиям и не мешал ему. Но редактор журнала однажды, при встрече с Петром Иванычем, жаловался, что Александр задерживает статьи. Дядя обещал при первом случае объясниться с племянником. Случай представился
дня через три. Александр вбежал утром к дяде
как сумасшедший. В его походке и движениях видна была радостная суетливость.
—
Как же, я содержу для тебя шпионов на жалованье. С чего ты взял, что я так забочусь о тебе? мне что за
дело?
—
Дело началось с пустяков, когда вы остались одни, с какого-нибудь узора, — продолжал дядя, — ты спросил, кому она вышивает? она отвечала «маменьке или тетеньке» или что-нибудь подобное, а сами вы дрожали
как в лихорадке…
— Мудрено! с Адама и Евы одна и та же история у всех, с маленькими вариантами. Узнай характер действующих лиц, узнаешь и варианты. Это удивляет тебя, а еще писатель! Вот теперь и будешь прыгать и скакать
дня три,
как помешанный, вешаться всем на шею — только, ради бога, не мне. Я тебе советовал бы запереться на это время в своей комнате, выпустить там весь этот пар и проделать все проделки с Евсеем, чтобы никто не видал. Потом немного одумаешься, будешь добиваться уж другого, поцелуя например…
— А тебе — двадцать три: ну, брат, она в двадцать три раза умнее тебя. Она,
как я вижу, понимает
дело: с тобою она пошалит, пококетничает, время проведет весело, а там… есть между этими девчонками преумные! Ну, так ты не женишься. Я думал, ты хочешь это как-нибудь поскорее повернуть, да тайком. В твои лета эти глупости так проворно делаются, что не успеешь и помешать; а то через год! до тех пор она еще надует тебя…
По-твоему, живи
день за
днем,
как живется, сиди у порога своей хижины, измеряй жизнь обедами, танцами, любовью да неизменной дружбой.
— Ну, в твоих пяти словах все есть, чего в жизни не бывает или не должно быть. С
каким восторгом твоя тетка бросилась бы тебе на шею! В самом
деле, тут и истинные друзья, тогда
как есть просто друзья, и чаша, тогда
как пьют из бокалов или стаканов, и объятия при разлуке, когда нет разлуки. Ох, Александр!
— Так! Ну,
как хочешь. Помни о
деле, Александр: я скажу редактору, чем ты занимаешься…
Но она вдруг остановилась, опрокинула чашку вверх
дном и, не обращая внимания на Александра, с любопытством смотрела,
как последние капли сбегали с чашки на песок.
«Пора, мол, мать моя: скоро двенадцать часов, что это с тобой?» Я ведь целый
день за ней,
как нянька.
— Отчего? Что же, — начал он потом, — может разрушить этот мир нашего счастья — кому нужда до нас? Мы всегда будем одни, станем удаляться от других; что нам до них за
дело? и что за
дело им до нас? нас не вспомнят, забудут, и тогда нас не потревожат и слухи о горе и бедах, точно так,
как и теперь, здесь, в саду, никакой звук не тревожит этой торжественной тишины…
Адуев достиг апогея своего счастия. Ему нечего было более желать. Служба, журнальные труды — все забыто, заброшено. Его уж обошли местом: он едва приметил это, и то потому, что напомнил дядя. Петр Иваныч советовал бросить пустяки, но Александр при слове «пустяки» пожимал плечами, с сожалением улыбался и молчал. Дядя, увидя бесполезность своих представлений, тоже пожал плечами, улыбнулся с сожалением и замолчал, промолвив только: «
Как хочешь, это твое
дело, только смотри презренного металла не проси».
Ему противно было слушать,
как дядя, разбирая любовь его, просто, по общим и одинаким будто бы для всех законам, профанировал это высокое, святое, по его мнению,
дело. Он таил свои радости, всю эту перспективу розового счастья, предчувствуя, что чуть коснется его анализ дяди, то, того и гляди, розы рассыплются в прах или превратятся в назем. А дядя сначала избегал его оттого, что вот, думал, малый заленится, замотается, придет к нему за деньгами, сядет на шею.
— Пустяки, — ворчал про себя Евсей, —
как не пустяки: у тебя так вот пустяки, а я
дело делаю. Вишь ведь,
как загрязнил сапоги, насилу отчистишь. — Он поставил сапог на стол и гляделся с любовью в зеркальный лоск кожи. — Поди-ка, вычисти кто этак, — примолвил он, — пустяки!
Александр не уснул целую ночь, не ходил в должность. В голове у него вертелся завтрашний
день; он все придумывал,
как говорить с Марьей Михайловной, сочинил было речь, приготовился, но едва вспомнил, что
дело идет о Наденькиной руке, растерялся в мечтах и опять все забыл. Так он приехал вечером на дачу, не приготовившись ни в чем; да и не нужно было: Наденька встретила его, по обыкновению, в саду, но с оттенком легкой задумчивости в глазах и без улыбки, а как-то рассеянно.
— Грех вам бояться этого, Александр Федорыч! Я люблю вас
как родного; вот не знаю,
как Наденька; да она еще ребенок: что смыслит? где ей ценить людей! Я каждый
день твержу ей: что это, мол, Александра Федорыча не видать, что не едет? и все поджидаю. Поверите ли, каждый
день до пяти часов обедать не садилась, все думала: вот подъедет. Уж и Наденька говорит иногда: «Что это, maman, кого вы ждете? мне кушать хочется, и графу, я думаю, тоже…»
— Да почти каждый
день, а иногда по два раза в один
день; такой добрый, так полюбил нас… Ну вот, говорит Наденька: «Есть хочу да и только! пора за стол». — «А
как Александр Федорыч, говорю я, будет?..» — «Не будет, говорит она, хотите пари, что не будет? нечего ждать…» — Любецкая резала Александра этими словами,
как ножом.
Не выдержал бедный Александр: приехал на третий
день. Наденька была у решетки сада, когда он подъезжал. Он уж было обрадовался, но только что он стал приближаться к берегу, она,
как будто не видя его, повернулась и, сделав несколько косвенных шагов по дорожке, точно гуляет без цели, пошла домой.
Он застал ее с матерью. Там было человека два из города, соседка Марья Ивановна и неизбежный граф. Мучения Александра были невыносимы. Опять прошел целый
день в пустых, ничтожных разговорах.
Как надоели ему гости! Они говорили покойно о всяком вздоре, рассуждали, шутили, смеялись.
Ему,
как всякому влюбленному, вдруг пришло в голову и то: «Ну, если она не виновата? может быть, в самом
деле она равнодушна к графу.
«А отчего же перемена в обращении со мной? — вдруг спрашивал он себя и снова бледнел. — Зачем она убегает меня, молчит, будто стыдится? зачем вчера, в простой
день, оделась так нарядно? гостей, кроме его, не было. Зачем спросила, скоро ли начнутся балеты?» Вопрос простой; но он вспомнил, что граф вскользь обещал доставать всегда ложу, несмотря ни на
какие трудности: следовательно, он будет с ними. «Зачем вчера ушла из саду? зачем не пришла в сад? зачем спрашивала то, зачем не спрашивала…»
—
Какое, сударь, не принимаем: уж все перебывали, только вас нет; барыня не надивится. Вот его сиятельство так каждый
день изволит жаловать… такой добрый барин. Я намедни ходил к нему с какой-то тетрадкой от барышни — красненькую пожаловал.
Долго обдумывал он,
как приняться за
дело, наконец выдумал что-то и пошел к Любецким.
—
Какое горе? Дома у тебя все обстоит благополучно: это я знаю из писем, которыми матушка твоя угощает меня ежемесячно; в службе уж ничего не может быть хуже того, что было; подчиненного на шею посадили: это последнее
дело. Ты говоришь, что ты здоров, денег не потерял, не проиграл… вот что важно, а с прочим со всем легко справиться; там следует вздор, любовь, я думаю…
— Ну так воля твоя, — он решит в его пользу. Граф, говорят, в пятнадцати шагах пулю в пулю так и сажает, а для тебя,
как нарочно, и промахнется! Положим даже, что суд божий и попустил бы такую неловкость и несправедливость: ты бы как-нибудь ненарочно и убил его — что ж толку? разве ты этим воротил бы любовь красавицы? Нет, она бы тебя возненавидела, да притом тебя бы отдали в солдаты… А главное, ты бы на другой же
день стал рвать на себе волосы с отчаяния и тотчас охладел бы к своей возлюбленной…
Я не понимаю этой глупости, которую, правду сказать, большая часть любовников делают от сотворения мира до наших времен: сердиться на соперника! может ли быть что-нибудь бессмысленней — стереть его с лица земли! за что? за то, что он понравился!
как будто он виноват и
как будто от этого
дела пойдут лучше, если мы его накажем!
Наденьку? кажется, попал? не раздражать упреками, снисходить к ее капризам, показывать вид, что не замечаешь ничего, что даже у тебя и предположения об измене нет,
как о
деле невозможном.
Ты,
как я вижу, ничего не смыслишь в сердечных тайнах, оттого твои любовные
дела и повести так плохи.
— Но это все впереди, — продолжал он, — теперь займемся твоим
делом, Александр. О чем мы говорили? да! ты, кажется, хотел убить, что ли, свою, эту…
как ее?
Как это не узнать компаниона, с которым имеешь
какое бы то ни было
дело?
Что бы женщина ни сделала с тобой, изменила, охладела, поступила,
как говорят в стихах, коварно, — вини природу, предавайся, пожалуй, по этому случаю философским размышлениям, брани мир, жизнь, что хочешь, но никогда не посягай на личность женщины ни словом, ни
делом.
Если б он еще был груб, неотесан, бездушен, тяжелоумен, один из тех мужей, которым имя легион, которых так безгрешно, так нужно, так отрадно обманывать, для их и своего счастья, которые, кажется, для того и созданы, чтоб женщина искала вокруг себя и любила диаметрально противоположное им, — тогда другое
дело: она, может быть, поступила бы,
как поступает большая часть жен в таком случае.