Неточные совпадения
Он, не оглянувшись, махнул рукой и лениво пошел вслед за повозкой, которую
бы,
кажется, вместе с Александром, ямщиком и лошадьми мог унести на своих плечах.
— Дело,
кажется, простое, — сказал дядя, — а они бог знает что заберут в голову… «разумно-деятельная толпа»!! Право, лучше
бы тебе остаться там. Прожил
бы ты век свой славно: был
бы там умнее всех, прослыл
бы сочинителем и красноречивым человеком, верил
бы в вечную и неизменную дружбу и любовь, в родство, счастье, женился
бы и незаметно дожил
бы до старости и в самом деле был
бы по-своему счастлив; а по-здешнему ты счастлив не будешь: здесь все эти понятия надо перевернуть вверх дном.
— А! вам это рано
кажется? вы
бы еще часа через два приехали! — сказала Наденька и быстрым пируэтом вдруг отвернулась от него и пошла по дорожке к дому. Александр за нею.
Адуев не совсем покойно вошел в залу. Что за граф? Как с ним вести себя? каков он в обращении? горд? небрежен? Вошел. Граф первый встал и вежливо поклонился. Александр отвечал принужденным и неловким поклоном. Хозяйка представила их друг другу. Граф почему-то не нравился ему; а он был прекрасный мужчина: высокий, стройный блондин, с большими выразительными глазами, с приятной улыбкой. В манерах простота, изящество, какая-то мягкость. Он,
кажется, расположил
бы к себе всякого, но Адуева не расположил.
— Какой? — отвечал Александр, — я
бы потребовал от нее первенства в ее сердце. Любимая женщина не должна замечать, видеть других мужчин, кроме меня; все они должны
казаться ей невыносимы. Я один выше, прекраснее, — тут он выпрямился, — лучше, благороднее всех. Каждый миг, прожитый не со мной, для нее потерянный миг. В моих глазах, в моих разговорах должна она почерпать блаженство и не знать другого…
Если б он еще был груб, неотесан, бездушен, тяжелоумен, один из тех мужей, которым имя легион, которых так безгрешно, так нужно, так отрадно обманывать, для их и своего счастья, которые,
кажется, для того и созданы, чтоб женщина искала вокруг себя и любила диаметрально противоположное им, — тогда другое дело: она, может быть, поступила
бы, как поступает большая часть жен в таком случае.
Так прошло несколько недель.
Кажется, вот еще
бы недели две, так чудак и успокоился
бы совсем и, может быть, сделался
бы совсем порядочным, то есть простым и обыкновенным человеком, как все. Так нет! Особенность его странной натуры находила везде случай проявиться.
В этом мире небо
кажется чище, природа роскошнее; разделять жизнь и время на два разделения — присутствие и отсутствие, на два времени года — весну и зиму; первому соответствует весна, зима второму, — потому что, как
бы ни были прекрасны цветы и чиста лазурь неба, но в отсутствии вся прелесть того и другого помрачается; в целом мире видеть только одно существо и в этом существе заключать вселенную…
— Все испытывают эти вещи, — продолжал Петр Иваныч, обращаясь к племяннику, — кого не трогают тишина или там темнота ночи, что ли, шум дубравы, сад, пруды, море? Если б это чувствовали одни художники, так некому было
бы понимать их. А отражать все эти ощущения в своих произведениях — это другое дело: для этого нужен талант, а его у тебя,
кажется, нет. Его не скроешь: он блестит в каждой строке, в каждом ударе кисти…
А уж тут ли не тянуло душ друг к другу:
казалось, слиться
бы им навек, а вот поди ж ты!
— Не может быть: одни интересы сменяются другими. Отчего ж у тебя прошли, а у других не проходят? Рано
бы,
кажется: тебе еще и тридцати лет нет…
Появление старика с дочерью стало повторяться чаще и чаще. И Адуев удостоил их внимания. Он иногда тоже перемолвит слова два со стариком, а с дочерью все ничего. Ей сначала было досадно, потом обидно, наконец стало грустно. А поговори с ней Адуев или даже обрати на нее обыкновенное внимание — она
бы забыла о нем; а теперь совсем другое. Сердце людское только,
кажется, и живет противоречиями: не будь их, и его как будто нет в груди.
Эта таинственность только раздражала любопытство, а может быть, и другое чувство Лизы. На лице ее, до тех пор ясном, как летнее небо, появилось облачко беспокойства, задумчивости. Она часто устремляла на Александра грустный взгляд, со вздохом отводила глаза и потупляла в землю, а сама,
кажется, думала: «Вы несчастливы! может быть, обмануты… О, как
бы я умела сделать вас счастливым! как
бы берегла вас, как
бы любила… я
бы защитила вас от самой судьбы, я
бы…» и прочее.
Но тут,
кажется, как будто Крылова бесенок, явившийся из-за печки затворнику, [Крылова бесенок, явившийся из-за печки затворнику, — Имеется в виду басня И.А. Крылова «Напраслина»] шепнул и ему: «А зачем ты пришел сказать это? в этом не было надобности; ты
бы не явился, и недели через две был
бы забыт…»
— Ничего, матушка; уж шестой ребеночек в походе. Недели через две ожидают. Просили меня побывать около того времени. А у самих в доме бедность такая, что и не глядел
бы.
Кажись, до детей ли
бы? так нет: туда же!
— Экое диво, господи! — сказала Анна Павловна. — Пища, ты говоришь, тебе нравится, удобства все есть, и чин хороший… чего
бы,
кажется? а скучаешь! Сашенька, — сказала она, помолчав, тихо, — не пора ли тебе… жениться?
Неточные совпадения
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан я; // Для призраков закрыл я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа // Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но я
бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо мне, как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как
казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Иван Антонович как будто
бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович,
казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому
кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как
бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Ему на время
показалось, как
бы он очутился в какой-то малолетней школе, затем, чтобы сызнова учиться азбуке, как
бы за проступок перевели его из верхнего класса в нижний.