Неточные совпадения
Пешеход, отирая пот с лица, искал тени. Ямская карета, с шестью пассажирами, медленно тащилась за город, едва подымая пыль за
собою. В четыре часа чиновники вышли
из должности и тихо побрели по домам.
В походке, взгляде, во всем обращении Александра было что-то торжественное, таинственное. Он вел
себя с другими, как богатый капиталист на бирже с мелкими купцами, скромно и с достоинством, думая про
себя: «Жалкие! кто
из вас обладает таким сокровищем, как я? кто так умеет чувствовать? чья могучая душа…» — и проч.
Он называл это творить особый мир, и, сидя в своем уединении, точно сотворил
себе из ничего какой-то мир и обретался больше в нем, а на службу ходил редко и неохотно, называя ее горькою необходимостью, необходимым злом или печальной прозой.
«А! она хочет вознаградить меня за временную, невольную небрежность, — думал он, — не она, а я виноват: как можно было так непростительно вести
себя? этим только вооружишь против
себя; чужой человек, новое знакомство… очень натурально, что она, как хозяйка… А! вон выходит из-за куста с узенькой тропинки, идет к решетке, тут остановится и будет ждать…»
«А отчего же перемена в обращении со мной? — вдруг спрашивал он
себя и снова бледнел. — Зачем она убегает меня, молчит, будто стыдится? зачем вчера, в простой день, оделась так нарядно? гостей, кроме его, не было. Зачем спросила, скоро ли начнутся балеты?» Вопрос простой; но он вспомнил, что граф вскользь обещал доставать всегда ложу, несмотря ни на какие трудности: следовательно, он будет с ними. «Зачем вчера ушла
из саду? зачем не пришла в сад? зачем спрашивала то, зачем не спрашивала…»
Желание удалить соперника мне понятно: тут хлопочешь
из того, чтоб сберечь
себе любимую женщину, предупреждаешь или отклоняешь опасность — очень натурально! но бить его за то, что он внушил любовь к
себе, — это все равно что ушибиться и потом ударить то место, о которое ушибся, как делают дети.
Нет, здесь, — продолжал он, как будто сам с
собой, — чтоб быть счастливым с женщиной, то есть не по-твоему, как сумасшедшие, а разумно, — надо много условий… надо уметь образовать
из девушки женщину по обдуманному плану, по методе, если хочешь, чтоб она поняла и исполнила свое назначение.
Если б он еще был груб, неотесан, бездушен, тяжелоумен, один
из тех мужей, которым имя легион, которых так безгрешно, так нужно, так отрадно обманывать, для их и своего счастья, которые, кажется, для того и созданы, чтоб женщина искала вокруг
себя и любила диаметрально противоположное им, — тогда другое дело: она, может быть, поступила бы, как поступает большая часть жен в таком случае.
Няньки, кормилицы, и те творят
себе кумира
из ребенка, за которым ходят; а жена, а мать!
— А! договорился! следил! Найми-ка
себе такого гувернера!
Из чего я хлопотал? Я мог бы еще прибавить кое-что, но это походило бы на пошлый упрек…
— С чего ты это взял?
Из чего я стану
себе портить кровь? и не думал сердиться. Я только хотел разыграть роль медведя в басне «Мартышка и зеркало». [Мартышка и зеркало. — Имеется в виду басня И.А. Крылова «Зеркало и Обезьяна»] Что, ведь искусно разыграл? Лиза, а?
Как, в свои лета, позволив
себе ненавидеть и презирать людей, рассмотрев и обсудив их ничтожность, мелочность, слабости, перебрав всех и каждого
из своих знакомых, он забыл разобрать
себя! Какая слепота! И дядя дал ему урок, как школьнику, разобрал его по ниточке, да еще при женщине; что бы ему самому оглянуться на
себя! Как дядя должен выиграть в этот вечер в глазах жены! Это бы, пожалуй, ничего, оно так и должно быть; но ведь он выиграл на его счет. Дядя имеет над ним неоспоримый верх, всюду и во всем.
Он дал
себе слово строго смотреть за
собой и при первом случае уничтожить дядю: доказать ему, что никакая опытность не заменит того, что вложено свыше; что как он, Петр Иваныч, там
себе ни проповедуй, а с этой минуты не сбудется ни одно
из его холодных, методических предсказаний.
Дядя увидит и в свою очередь разыграет впоследствии перед ним, опытным мастером, роль жалкого ученика; он узнает, к удивлению своему, что есть иная жизнь, иные отличия, иное счастье, кроме жалкой карьеры, которую он
себе избрал и которую навязывает и ему, может быть,
из зависти.
— А вот увидишь. Недавно воротилась сюда из-за границы молодая вдова, Юлия Павловна Тафаева. Она очень недурна
собой. С мужем я и Сурков были приятели. Тафаев умер в чужих краях. Ну, догадываешься?
Если, например, мода требовала распашных фраков, так его фрак распахивался до того, что походил на распростертые птичьи крылья; если носили откидные воротники, так он заказывал
себе такой воротник, что в своем фраке он похож был на пойманного сзади мошенника, который рвется вон
из рук.
Женщины страх как любят женить мужчин; иногда они и видят, что брак как-то не клеится и не должен бы клеиться, но всячески помогают делу. Им лишь бы устроить свадьбу, а там новобрачные как
себе хотят. Бог знает,
из чего они хлопочут.
— Я очертил
себе круг действия и не хочу выходить
из этой черты. Тут я хозяин: вот моя карьера.
Он бежал веселых игр за радостным столом и очутился один в своей комнате, наедине с
собой, с забытыми книгами. Но книга вываливалась
из рук, перо не слушалось вдохновения. Шиллер, Гете, Байрон являли ему мрачную сторону человечества — светлой он не замечал: ему было не до нее.
Адуева смутило это неожиданное явление. Он выпустил
из рук палку, щука бухнулась в воду, грациозно вильнула хвостом и умчалась в глубь, увлекая за
собой лесу. Все это сделалось в одно мгновение.
— Эх вы, рыболовы! — говорил между тем Костяков, поправляя свои удочки и поглядывая по временам злобно на Александра, — куда вам рыбу ловить! ловили бы вы мышей, сидя там у
себя, на диване; а то рыбу ловить! Где уж ловить, коли
из рук ушла? чуть во рту не была, только что не жареная! Диво еще, как у вас с тарелки не уходит!
«Животное! — бормотал он про
себя, — так вот какая мысль бродит у тебя в уме… а! обнаженные плечи, бюст, ножка… воспользоваться доверчивостью, неопытностью… обмануть… ну, хорошо, обмануть, а там что? — Та же скука, да еще, может быть, угрызение совести, а
из чего? Нет! нет! не допущу
себя, не доведу и ее… О, я тверд! чувствую в
себе довольно чистоты души, благородства сердца… Я не паду во прах — и не увлеку ее».
Александр вышел, в каком положении — пусть судит читатель, если только ему не совестно будет на минуту поставить
себя на его место. У моего героя брызнули даже слезы
из глаз, слезы стыда, бешенства на самого
себя, отчаяния…
— То есть я старался представить тебе жизнь, как она есть, чтоб ты не забирал
себе в голову, чего нет. Я помню, каким ты молодцом приехал
из деревни: надо ж было предостеречь тебя, что здесь таким быть нельзя. Я предостерег тебя, может быть, от многих ошибок и глупостей: если б не я, ты бы их еще не столько наделал!
— Да, дядюшка, что ни говорите, а счастье соткано
из иллюзий, надежд, доверчивости к людям, уверенности в самом
себе, потом
из любви, дружбы… А вы твердили мне, что любовь — вздор, пустое чувство, что легко, и даже лучше, прожить без него, что любить страстно — не великое достоинство, что этим не перещеголяешь животное…
Александр, высунув голову
из окна кареты, всячески старался настроить
себя на грустный тон и наконец мысленно разрешился монологом.
— Нет, не мечтали. Там вы поняли, растолковали
себе жизнь; там вы были прекрасны, благородны, умны… Зачем не остались такими? Зачем это было только на словах, на бумаге, а не на деле? Это прекрасное мелькнуло, как солнце из-за туч — на одну минуту…
— Все это прекрасно, разумеется кроме боли в пояснице, — продолжал Петр Иваныч, — я, признаюсь, не думал, чтоб
из тебя вышло что-нибудь путное, когда ты приехал сюда. Ты все забирал
себе в голову замогильные вопросы, улетал в небеса… но все прошло — и слава богу! Я сказал бы тебе: продолжай идти во всем по моим следам, только…