Неточные совпадения
— Аграфена! — раздалось вдруг из
другой комнаты, — ты никак
с ума сошла! разве не знаешь, что Сашенька почивает? Подралась, что ли,
с своим возлюбленным на прощанье?
С балкона в комнату пахнуло свежестью. От дома на далекое пространство раскидывался сад из старых лип, густого шиповника, черемухи и кустов сирени. Между деревьями пестрели цветы, бежали в разные стороны дорожки, далее тихо плескалось в берега озеро, облитое к одной стороне золотыми лучами утреннего солнца и гладкое, как зеркало;
с другой — темно-синее, как небо, которое отражалось в нем, и едва подернутое зыбью. А там нивы
с волнующимися, разноцветными хлебами шли амфитеатром и примыкали к темному лесу.
— Так вот что! — проговорила она, наконец, уныло. — Ну, мой
друг, бог
с тобой! поезжай, уж если тебя так тянет отсюда: я не удерживаю! По крайней мере не скажешь, что мать заедает твою молодость и жизнь.
Кончился завтрак. Ямщик уже давно заложил повозку. Ее подвезли к крыльцу. Люди выбегали один за
другим. Тот нес чемодан,
другой — узел, третий — мешок, и опять уходил за чем-нибудь Как мухи сладкую каплю, люди облепили повозку, и всякий совался туда
с руками.
Дальше ничего нельзя было разобрать. В эту минуту послышался звук
другого колокольчика: на двор влетела телега, запряженная тройкой.
С телеги соскочил, весь в пыли, какой-то молодой человек, вбежал в комнату и бросился на шею Александру.
Но,
с другой стороны, представлялось вот что: мать отправила сына прямо к нему, на его руки, не зная, захочет ли он взять на себя эту обузу, даже не зная, жив ли он и в состоянии ли сделать что-нибудь для племянника.
Впрочем, когда я дома обедаю, то милости прошу и тебя, а в
другие дни — здесь молодые люди обыкновенно обедают в трактире, но я советую тебе посылать за своим обедом: дома и покойнее и не рискуешь столкнуться бог знает
с кем.
Другой дом — точно фонарь: со всех четырех сторон весь в окнах и
с плоской крышей, дом давней постройки; кажется, того и гляди, развалится или сгорит от самовозгорения; тес принял какой-то светло-серый цвет.
— Пиши, пиши: «Но мы начинаем привыкать
друг к
другу. Он даже говорит, что можно и совсем обойтись без любви. Он не сидит со мной, обнявшись,
с утра до вечера, потому что это вовсе не нужно, да ему и некогда». «Враг искренних излияний», — это можно оставить: это хорошо. Написал?
— Что вы, дядюшка! да этот проект был представлен одному значительному лицу, любителю просвещения; за это однажды он пригласил меня
с ректором обедать. Вот начало
другого проекта.
Зато нынче порядочный писатель и живет порядочно, не мерзнет и не умирает
с голода на чердаке, хоть за ним и не бегают по улицам и не указывают на него пальцами, как на шута; поняли, что поэт не небожитель, а человек: так же глядит, ходит, думает и делает глупости, как
другие: чего ж тут смотреть?..
И тут: придет посторонний проситель, подаст, полусогнувшись,
с жалкой улыбкой, бумагу — мастер возьмет, едва дотронется до нее пером и передаст
другому, тот бросит ее в массу тысяч
других бумаг, — но она не затеряется: заклейменная нумером и числом, она пройдет невредимо через двадцать рук, плодясь и производя себе подобных.
Иван Иваныч и ему
с почтением начал подносить свою табакерку, предчувствуя, что он, подобно множеству
других, послужив, как он говаривал, без году неделю, обгонит его, сядет ему на шею и махнет в начальники отделения, а там, чего доброго, и в вице-директоры, как вон тот, или в директоры, как этот, а начинали свою служебную школу и тот и этот под его руководством.
Александр
с радостным трепетом прислушивался к одобрительному суду
друзей, которых у него было множество и на службе, и по кондитерским, и в частных домах.
— Ну,
с цветка, что ли, — сказал Петр Иваныч, — может быть, еще
с желтого, все равно; тут что попадется в глаза, лишь бы начать разговор; так-то слова
с языка нейдут. Ты спросил, нравится ли ей цветок; она отвечала да; почему, дескать? «Так», — сказала она, и замолчали оба, потому что хотели сказать совсем
другое, и разговор не вязался. Потом взглянули
друг на
друга, улыбнулись и покраснели.
— Мудрено!
с Адама и Евы одна и та же история у всех,
с маленькими вариантами. Узнай характер действующих лиц, узнаешь и варианты. Это удивляет тебя, а еще писатель! Вот теперь и будешь прыгать и скакать дня три, как помешанный, вешаться всем на шею — только, ради бога, не мне. Я тебе советовал бы запереться на это время в своей комнате, выпустить там весь этот пар и проделать все проделки
с Евсеем, чтобы никто не видал. Потом немного одумаешься, будешь добиваться уж
другого, поцелуя например…
— Ты будешь любить, как и
другие, ни глубже, ни сильнее; будешь также сдергивать и покрывало
с тайн… но только ты будешь верить в вечность и неизменность любви, да об одном этом и думать, а вот это-то и глупо: сам себе готовишь горя более, нежели сколько бы его должно быть.
Мужа
с женой связывают общие интересы, обстоятельства, одна судьба, — вот и живут вместе; а нет этого, так и расходятся, любят
других, — иной прежде,
другой после: это называется изменой!..
— А зато, когда настанет, — перебил дядя, — так подумаешь — и горе пройдет, как проходило тогда-то и тогда-то, и со мной, и
с тем, и
с другим. Надеюсь, это не дурно и стоит обратить на это внимание; тогда и терзаться не станешь, когда разглядишь переменчивость всех шансов в жизни; будешь хладнокровен и покоен, сколько может быть покоен человек.
— Так это у вас
друзья? В самом деле не видывал, чтоб вы кого-нибудь принимали
с особенною горячностью.
— Я уж тебе сказывал, что
друзьями я называю тех,
с кем чаще вижусь, которые доставляют мне или пользу, или удовольствие. Помилуй! что ж даром-то кормить?
— А я думал, вы прощаетесь перед свадьбой
с истинными
друзьями, которых душевно любите,
с которыми за чашей помянете в последний раз веселую юность и, может быть, при разлуке крепко прижмете их к сердцу.
— Ну, в твоих пяти словах все есть, чего в жизни не бывает или не должно быть.
С каким восторгом твоя тетка бросилась бы тебе на шею! В самом деле, тут и истинные
друзья, тогда как есть просто
друзья, и чаша, тогда как пьют из бокалов или стаканов, и объятия при разлуке, когда нет разлуки. Ох, Александр!
— И вам не жаль расставаться или, по крайней мере, реже видеться
с этими
друзьями? — сказал Александр.
Гребцы машут веслами медленно, мерно, как машина. Пот градом льет по загорелым лицам; им и нужды нет, что у Александра сердце заметалось в груди, что, не спуская глаз
с одной точки, он уж два раза в забытьи заносил через край лодки то одну, то
другую ногу, а они ничего: гребут себе
с тою же флегмой да по временам отирают рукавом лицо.
Они бросились невольно
друг к
другу, но остановились и глядели
друг на
друга с улыбкой, влажными глазами и не могли ничего сказать. Так прошло несколько минут.
В походке, взгляде, во всем обращении Александра было что-то торжественное, таинственное. Он вел себя
с другими, как богатый капиталист на бирже
с мелкими купцами, скромно и
с достоинством, думая про себя: «Жалкие! кто из вас обладает таким сокровищем, как я? кто так умеет чувствовать? чья могучая душа…» — и проч.
Кругом тихо. Только издали,
с большой улицы, слышится гул от экипажей, да по временам Евсей, устав чистить сапог, заговорит вслух: «Как бы не забыть: давеча в лавочке на грош уксусу взял да на гривну капусты, завтра надо отдать, а то лавочник, пожалуй, в
другой раз и не поверит — такая собака! Фунтами хлеб вешают, словно в голодный год, — срам! Ух, господи, умаялся. Вот только дочищу этот сапог — и спать. В Грачах, чай, давно спят: не по-здешнему! Когда-то господь бог приведет увидеть…»
Наконец, однажды вечером, при прощанье, она позволила Александру переговорить на
другой день
с матерью.
Адуев не совсем покойно вошел в залу. Что за граф? Как
с ним вести себя? каков он в обращении? горд? небрежен? Вошел. Граф первый встал и вежливо поклонился. Александр отвечал принужденным и неловким поклоном. Хозяйка представила их
друг другу. Граф почему-то не нравился ему; а он был прекрасный мужчина: высокий, стройный блондин,
с большими выразительными глазами,
с приятной улыбкой. В манерах простота, изящество, какая-то мягкость. Он, кажется, расположил бы к себе всякого, но Адуева не расположил.
Вовсе нет. Граф говорил о литературе, как будто никогда ничем
другим не занимался; сделал несколько беглых и верных замечаний о современных русских и французских знаменитостях. Вдобавок ко всему оказалось, что он находился в дружеских сношениях
с первоклассными русскими литераторами, а в Париже познакомился
с некоторыми и из французских. О немногих отозвался он
с уважением,
других слегка очертил в карикатуре.
Какая сцена представилась ему! Два жокея, в графской ливрее, держали верховых лошадей. На одну из них граф и человек сажали Наденьку;
другая приготовлена была для самого графа. На крыльце стояла Марья Михайловна. Она, наморщившись,
с беспокойством смотрела на эту сцену.
Наденька ушла в сад; граф не пошел
с ней.
С некоторого времени и он и Наденька как будто избегали
друг друга при Александре. Он иногда застанет их в саду или в комнате одних, но потом они разойдутся и при нем уже не сходятся более. Новое, страшное открытие для Александра: знак, что они в заговоре.
На
другой, на третий день то же. Наконец однажды он вошел. Мать приняла его радушно,
с упреками за отсутствие, побранила, что не трет грудь оподельдоком; Наденька — покойно, граф — вежливо. Разговор не вязался.
В этот же вечер, часов в двенадцать, когда Петр Иваныч, со свечой и книгой в одной руке, а
другой придерживая полу халата, шел из кабинета в спальню ложиться спать, камердинер доложил ему, что Александр Федорыч желает
с ним видеться.
— Хорошо; найдется
другой, посторонний, кто примет участие в моей горькой обиде. Вы только возьмите на себя труд поговорить
с графом, узнать условия…
— Ну так воля твоя, — он решит в его пользу. Граф, говорят, в пятнадцати шагах пулю в пулю так и сажает, а для тебя, как нарочно, и промахнется! Положим даже, что суд божий и попустил бы такую неловкость и несправедливость: ты бы как-нибудь ненарочно и убил его — что ж толку? разве ты этим воротил бы любовь красавицы? Нет, она бы тебя возненавидела, да притом тебя бы отдали в солдаты… А главное, ты бы на
другой же день стал рвать на себе волосы
с отчаяния и тотчас охладел бы к своей возлюбленной…
Ну, так вот видишь ли:
с одной стороны, возьми кровь в жилах — это материальное,
с другой — самолюбие, привычку — это духовное; вот тебе и любовь!
— Оспоривать
с дубиной в руках! — перебил дядя, — мы не в киргизской степи. В образованном мире есть
другое орудие. За это надо было взяться вовремя и иначе, вести
с графом дуэль
другого рода, в глазах твоей красавицы.
— Но зачем же она полюбила
другого? —
с горестью перебил Александр.
Александр молчал. Последние доказательства совсем сбили его
с ног. Возражать было нечего, но он находился под влиянием господствовавшего в нем чувства. Он вспомнил об утраченном счастье, о том, что теперь
другой… И слезы градом потекли по щекам его.
Ни мужчина мужчине, ни женщина женщине не простили бы этого притворства и сейчас свели бы
друг друга с ходулей. Но чего не прощают молодые люди разных полов
друг другу?
Она закрыла глаза и пробыла так несколько минут, потом открыла их, оглянулась вокруг, тяжело вздохнула и тотчас приняла обыкновенный, покойный вид. Бедняжка! Никто не знал об этом, никто не видел этого. Ей бы вменили в преступление эти невидимые, неосязаемые, безыменные страдания, без ран, без крови, прикрытые не лохмотьями, а бархатом. Но она
с героическим самоотвержением таила свою грусть, да еще находила довольно сил, чтоб утешать
других.
«Давно ли ты здесь?» Удивился, что мы до сих пор не встретились, слегка спросил, что я делаю, где служу, долгом счел уведомить, что он имеет прекрасное место, доволен и службой, и начальниками, и товарищами, и… всеми людьми, и своей судьбой… потом сказал, что ему некогда, что он торопится на званый обед — слышите, ma tante? при свидании, после долгой разлуки,
с другом, он не мог отложить обеда…
«А что? — вдруг перебил он
с испугом, — верно, обокрали?» Он думал, что я говорю про лакеев;
другого горя он не знает, как дядюшка: до чего может окаменеть человек!
— Я слышал, Александр, что
друг твой поступил
с тобой как-то коварно?
— Измена в любви, какое-то грубое, холодное забвение в дружбе… Да и вообще противно, гадко смотреть на людей, жить
с ними! Все их мысли, слова, дела — все зиждется на песке. Сегодня бегут к одной цели, спешат, сбивают
друг друга с ног, делают подлости, льстят, унижаются, строят козни, а завтра — и забыли о вчерашнем и бегут за
другим. Сегодня восхищаются одним, завтра ругают; сегодня горячи, нежны, завтра холодны… нет! как посмотришь — страшна, противна жизнь! А люди!..
— Целая семья животных! — перебил Александр. — Один расточает вам в глаза лесть, ласкает вас, а за глаза… я слышал, что он говорит обо мне.
Другой сегодня
с вами рыдает о вашей обиде, а завтра зарыдает
с вашим обидчиком; сегодня смеется
с вами над
другим, а завтра
с другим над вами… гадко!
— Трое, — настойчиво повторил Петр Иваныч. — Первый, начнем по старшинству, этот один. Не видавшись несколько лет,
другой бы при встрече отвернулся от тебя, а он пригласил тебя к себе, и когда ты пришел
с кислой миной, он
с участием расспрашивал, не нужно ли тебе чего, стал предлагать тебе услуги, помощь, и я уверен, что дал бы и денег — да! а в наш век об этот пробный камень споткнется не одно чувство… нет, ты познакомь меня
с ним: он, я вижу, человек порядочный… а по-твоему, коварный.
— Сейчас, сейчас, кончу — еще одно, последнее сказанье! […еще одно последнее сказанье — из «Бориса Годунова» А.
С. Пушкина] Ты сказал, что исполняешь все, чего требуют от тебя твои обязанности к
другим?