Неточные совпадения
— Что это
ты, мой дружок, как заспался, — сказала Анна Павловна, — даже личико отекло? Дай-ка вытру
тебе глаза и щеки розовой водой.
— Я не столько для себя самой, сколько для
тебя же отговариваю. Зачем
ты едешь? Искать счастья? Да разве
тебе здесь нехорошо? разве мать день-деньской не думает о том, как бы угодить всем твоим прихотям? Конечно,
ты в таких летах, что одни материнские угождения не составляют счастья; да я и не требую этого. Ну, погляди вокруг себя: все смотрят
тебе в глаза. А дочка Марьи Карповны, Сонюшка? Что… покраснел? Как она, моя голубушка —
дай бог ей здоровья — любит
тебя: слышь, третью ночь не спит!
— Да, да, будто я не вижу… Ах! чтоб не забыть: она взяла обрубить твои платки — «я, говорит, сама, сама, никому не
дам, и метку сделаю», — видишь, чего же еще
тебе? Останься!
— Мать твоя правду пишет, — сказал он, —
ты живой портрет покойного брата: я бы узнал
тебя на улице. Но
ты лучше его. Ну, я без церемонии буду продолжать бриться, а
ты садись вот сюда — напротив, чтобы я мог видеть
тебя, и
давай беседовать.
— Полно! какая тут добродетель. От скуки там всякому мерзавцу рады: «Милости просим, кушай, сколько хочешь, только займи как-нибудь нашу праздность, помоги убить время да
дай взглянуть на
тебя — все-таки что-нибудь новое; а кушанья не пожалеем это нам здесь ровно ничего не стоит…» Препротивная добродетель!
— Знаю я эту святую любовь: в твои лета только увидят локон, башмак, подвязку, дотронутся до руки — так по всему телу и побежит святая, возвышенная любовь, а дай-ка волю, так и того… Твоя любовь, к сожалению, впереди; от этого никак не уйдешь, а дело уйдет от
тебя, если не станешь им заниматься.
— Уж
дал! А! — сказал с досадой дядя, — тут отчасти я виноват, что не предупредил
тебя; да я думал, что
ты не до такой степени прост, чтоб через две недели знакомства
давать деньги взаймы. Нечего делать, грех пополам, двенадцать с полтиной считай за мной.
— Да, этот клапан недаром природа
дала человеку — это рассудок, а
ты вот не всегда им пользуешься — жаль! а малый порядочный!
— Да что с
тобой? у
тебя такое праздничное лицо! Асессора, что ли,
тебе дали или крест?
но только как не станет у
тебя «презренного металла», у меня не проси — не
дам…
— Дико, нехорошо, Александр! пишешь
ты уж два года, — сказал Петр Иваныч, — и о наземе, и о картофеле, и о других серьезных предметах, где стиль строгий, сжатый, а все еще дико говоришь. Ради бога, не предавайся экстазу, или, по крайней мере, как эта дурь найдет на
тебя, так уж молчи,
дай ей пройти, путного ничего не скажешь и не сделаешь: выйдет непременно нелепость.
Если б мы жили среди полей и лесов дремучих — так, а то жени вот этакого молодца, как
ты, — много будет проку! в первый год с ума сойдет, а там и пойдет заглядывать за кулисы или
даст в соперницы жене ее же горничную, потому что права-то природы, о которых
ты толкуешь, требуют перемены, новостей — славный порядок! а там и жена, заметив мужнины проказы, полюбит вдруг каски, наряды да маскарады и сделает
тебе того… а без состояния так еще хуже! есть, говорит, нечего!
— Я! опомнись, мать моя:
ты спрятала и мне не
дала. «Вот, говорит, Александр Федорыч приедет, тогда и вам
дам». Какова?
— А
ты дай ему легкий урок…
— Трое, — настойчиво повторил Петр Иваныч. — Первый, начнем по старшинству, этот один. Не видавшись несколько лет, другой бы при встрече отвернулся от
тебя, а он пригласил
тебя к себе, и когда
ты пришел с кислой миной, он с участием расспрашивал, не нужно ли
тебе чего, стал предлагать
тебе услуги, помощь, и я уверен, что
дал бы и денег — да! а в наш век об этот пробный камень споткнется не одно чувство… нет,
ты познакомь меня с ним: он, я вижу, человек порядочный… а по-твоему, коварный.
— Экой какой! Ну, слушай: Сурков мне раза два проговорился, что ему скоро понадобятся деньги. Я сейчас догадался, что это значит, только с какой стороны ветер дует — не мог угадать. Я допытываться, зачем деньги? Он мялся, мялся, наконец сказал, что хочет отделать себе квартиру на Литейной. Я припоминать, что бы такое было на Литейной, — и вспомнил, что Тафаева живет там же и прямехонько против того места, которое он выбрал. Уж и задаток
дал. Беда грозит неминучая, если… не поможешь
ты. Теперь догадался?
— Можно, но не для
тебя. Не бойся: я такого мудреного поручения
тебе не
дам.
Ты вот только что сделай. Ухаживай за Тафаевой, будь внимателен, не
давай Суркову оставаться с ней наедине… ну, просто взбеси его. Мешай ему: он слово,
ты два, он мнение,
ты опровержение. Сбивай его беспрестанно с толку, уничтожай на каждом шагу…
— Что… что…
ты хотела
дать ему урок… только иначе, мягче, по-своему…
— Ну, опять-таки — иногда. Не каждый день: это в самом деле убыточно.
Ты, впрочем, скажи мне, что все это стоит
тебе: я не хочу, чтоб
ты тратился для меня; довольно и того, что
ты хлопочешь.
Ты дай мне счет. Ну, и долго тут Сурков порол горячку. «Они всегда, говорит, прогуливаются вдвоем пешком или в экипаже там, где меньше народу».
— Хорошо, вели
давать! Вот
ты кстати напомнила об обеде. Сурков говорит, что
ты, Александр, там почти каждый день обедаешь, что, говорит, оттого нынче у вас и по пятницам не бывает, что будто вы целые дни вдвоем проводите… черт знает, что врал тут, надоел; наконец я его выгнал. Так и вышло, что соврал. Нынче пятница, а вот
ты налицо!
— Ба, ба, ба! — сказал Петр Иваныч с притворным изумлением, —
тебя ли я слышу? Да не
ты ли говорил — помнишь? — что презираешь человеческую натуру и особенно женскую; что нет сердца в мире, достойного
тебя?.. Что еще
ты говорил?..
дай бог памяти…
— А я думал, не возобновишь ли
ты некоторых знакомств, которые мы совсем оставили? Для этого я хотел
дать бал, чтоб
ты рассеялась, выезжала бы сама…
— Так… я хотел бы
тебе дать несколько советов… насчет будущей твоей жены…
Неточные совпадения
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А
ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… //
Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Кто б ни был
ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с
тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы
ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, //
Дай Бог, чтоб в этой книжке
ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Прости ж и
ты, мой спутник странный, // И
ты, мой верный идеал, // И
ты, живой и постоянный, // Хоть малый труд. Я с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней // С тех пор, как юная Татьяна // И с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И
даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал.
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в сторону свой путь направим, // Чтоб не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О
ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, // Не
дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.