Неточные совпадения
Анна Павловна, прикрыв одной рукой
глаза от солнца, другой указывала сыну попеременно
на каждый предмет.
Но слезы
на глазах и грустная улыбка придавали ей в эту минуту не такой прозаический интерес.
— Друг! друг! истинный друг! — говорил Адуев со слезами
на глазах. — За сто шестьдесят верст прискакать, чтоб сказать прости! О, есть дружба в мире! навек, не правда ли? — говорил пылко Александр, стискивая руку друга и наскакивая
на него.
— Я загуляю, я? — начал Евсей. — Да разрази меня
на этом месте господь, лопни мои
глаза! чтоб мне сквозь землю провалиться, коли я там что-нибудь этакое…
Она не могла говорить дальше. Евсей взобрался
на козлы. Ямщик, наскучивший долгим ожиданием, как будто ожил; он прижал шапку, поправился
на месте и поднял вожжи; лошади тронулись сначала легкой рысью. Он хлестнул пристяжных разом одну за другой, они скакнули, вытянулись, и тройка ринулась по дороге в лес. Толпа провожавших осталась в облаке пыли безмолвна и неподвижна, пока повозка не скрылась совсем из
глаз. Антон Иваныч опомнился первый.
Взглянул
на Неву, окружающие ее здания — и
глаза его засверкали.
— Тебе решительно улыбается фортуна, — говорил Петр Иваныч племяннику. — Я сначала целый год без жалованья служил, а ты вдруг поступил
на старший оклад; ведь это семьсот пятьдесят рублей, а с наградой тысяча будет. Прекрасно
на первый случай! Начальник отделения хвалит тебя; только говорит, что ты рассеян: то запятых не поставишь, то забудешь написать содержание бумаги. Пожалуйста, отвыкни: главное дело — обращай внимание
на то, что у тебя перед
глазами, а не заносись вон куда.
В
глазах блистали самоуверенность и отвага — не та отвага, что слышно за версту, что глядит
на все нагло и ухватками и взглядами говорит встречному и поперечному: «Смотри, берегись, не задень, не наступи
на ногу, а не то — понимаешь? с нами расправа коротка!» Нет, выражение той отваги, о которой говорю, не отталкивает, а влечет к себе.
Прежняя восторженность
на лице Александра умерялась легким оттенком задумчивости, первым признаком закравшейся в душу недоверчивости и, может быть, единственным следствием уроков дяди и беспощадного анализа, которому тот подвергал все, что проносилось в
глазах и в сердце Александра.
— А когда она поднимет
глаза, вы сейчас увидите, какому пылкому и нежному сердцу служат они проводником! а голос, голос! что за мелодия, что за нега в нем! Но когда этот голос прозвучит признанием… нет выше блаженства
на земле! Дядюшка! как прекрасна жизнь! как я счастлив!
— Ну, с цветка, что ли, — сказал Петр Иваныч, — может быть, еще с желтого, все равно; тут что попадется в
глаза, лишь бы начать разговор; так-то слова с языка нейдут. Ты спросил, нравится ли ей цветок; она отвечала да; почему, дескать? «Так», — сказала она, и замолчали оба, потому что хотели сказать совсем другое, и разговор не вязался. Потом взглянули друг
на друга, улыбнулись и покраснели.
— За тех, кого они любят, кто еще не утратил блеска юношеской красоты, в ком и в голове и в сердце — всюду заметно присутствие жизни, в
глазах не угас еще блеск,
на щеках не остыл румянец, не пропала свежесть — признаки здоровья; кто бы не истощенной рукой повел по пути жизни прекрасную подругу, а принес бы ей в дар сердце, полное любви к ней, способное понять и разделить ее чувства, когда права природы…
Как они принялись работать, как стали привскакивать
на своих местах! куда девалась усталость? откуда взялась сила? Весла так и затрепетали по воде. Лодка — что скользнет, то саженей трех как не бывало. Махнули раз десяток — корма уже описала дугу, лодка грациозно подъехала и наклонилась у самого берега. Александр и Наденька издали улыбались и не сводили друг с друга
глаз. Адуев ступил одной ногой в воду вместо берега. Наденька засмеялась.
Они бросились невольно друг к другу, но остановились и глядели друг
на друга с улыбкой, влажными
глазами и не могли ничего сказать. Так прошло несколько минут.
А там откуда ни возьмется поздний ветерок, пронесется над сонными водами, но не сможет разбудить их, а только зарябит поверхность и повеет прохладой
на Наденьку и Александра или принесет им звук дальней песни — и снова все смолкнет, и опять Нева неподвижна, как спящий человек, который при легком шуме откроет
на минуту
глаза и тотчас снова закроет; и сон пуще сомкнет его отяжелевшие веки.
Вот он сидит в вольтеровских креслах. Перед ним лист бумаги,
на котором набросано несколько стихов. Он то наклонится над листом и сделает какую-нибудь поправку или прибавит два-три стиха, то опрокинется
на спинку кресел и задумается.
На губах блуждает улыбка; видно, что он только лишь отвел их от полной чаши счастия.
Глаза у него закроются томно, как у дремлющего кота, или вдруг сверкнут огнем внутреннего волнения.
Александр не уснул целую ночь, не ходил в должность. В голове у него вертелся завтрашний день; он все придумывал, как говорить с Марьей Михайловной, сочинил было речь, приготовился, но едва вспомнил, что дело идет о Наденькиной руке, растерялся в мечтах и опять все забыл. Так он приехал вечером
на дачу, не приготовившись ни в чем; да и не нужно было: Наденька встретила его, по обыкновению, в саду, но с оттенком легкой задумчивости в
глазах и без улыбки, а как-то рассеянно.
Наденька отскочила от него прочь и издали долго глядела
на него неподвижно, сделав большие
глаза, потом стала опять за стулом матери и не обращала уже внимания
на Александра.
Вот он завидел дачу, встал в лодке и, прикрыв
глаза рукой от солнца, смотрел вперед. Вон между деревьями мелькает синее платье, которое так ловко сидит
на Наденьке; синий цвет так к лицу ей. Она всегда надевала это платье, когда хотела особенно нравиться Александру. У него отлегло от сердца.
И все пропало; слышен был только лошадиный топот, да пыль облаком поднялась с дороги. Александр остался с Любецкой. Он молча смотрел
на нее, как будто спрашивал
глазами: «Что это значит?» Та не заставила долго ждать ответа.
Дело, кажется, естественное, если глядеть
на него простым
глазом; но Александр смотрел в увеличительное стекло и видел многое… многое… чего простым
глазом не усмотришь.
Иногда у ней кроется в
глазах и в словах что-то такое, что похоже
на секрет…
И в этот день, когда граф уже ушел, Александр старался улучить минуту, чтобы поговорить с Наденькой наедине. Чего он не делал? Взял книгу, которою она, бывало, вызывала его в сад от матери, показал ей и пошел к берегу, думая: вот сейчас прибежит. Ждал, ждал — нейдет. Он воротился в комнату. Она сама читала книгу и не взглянула
на него. Он сел подле нее. Она не поднимала
глаз, потом спросила бегло, мимоходом, занимается ли он литературой, не вышло ли чего-нибудь нового? О прошлом ни слова.
— Вы будете к нам завтра? — спросила она холодно, но
глаза ее устремились
на него с жадным любопытством.
— Нет; я не буду целую неделю, может быть две… долго!.. — И он устремил
на нее испытующий взгляд, стараясь прочесть в ее
глазах, какое впечатление произведет этот ответ.
Она молчала, но
глаза ее в одно мгновение с его ответом опустились вниз, и что было в них? отуманила ли их грусть, или блеснула в них молния радости, — ничего нельзя было прочесть
на этом мраморном, прекрасном лице.
Она с ужасом смотрела
на него.
Глаза его сверкали, губы побелели.
Точно:
глаза его горели диким блеском. Он был худ, бледен,
на лбу выступил крупный пот.
Адуев только что спустился с лестницы, как силы изменили ему: он сел
на последней ступени, закрыл
глаза платком и вдруг начал рыдать громко, но без слез. В это время мимо сеней проходил дворник. Он остановился и послушал.
На чем я остановился… да! в солдаты; кроме того, после этой истории красавица тебя
на глаза к себе не пустит.
Она села подле него, поглядела
на него пристально, как только умеют глядеть иногда женщины, потом тихо отерла ему платком
глаза и поцеловала в лоб, а он прильнул губами к ее руке. Долго говорили они.
— Для меня, — продолжал он с блистающими
глазами, — она должна жертвовать всем: презренными выгодами, расчетами, свергнуть с себя деспотическое иго матери, мужа, бежать, если нужно,
на край света, сносить энергически все лишения, наконец, презреть самую смерть — вот любовь! а эта…
Но в дружбе другое дело. Лизавета Александровна видела, что друг Александра был виноват в его
глазах и прав в
глазах толпы. Прошу растолковать это Александру! Она не решилась
на этот подвиг сама и прибегла к мужу, полагая не без основания, что у него за доводами против дружбы дело не станет.
Александр ничего не отвечал, но
на лице у него мелькнуло выражение тонкой, едва заметной иронии. Он улыбнулся. Ни это выражение, ни улыбка не ускользнули от Петра Иваныча. Он переглянулся с женой, та потупила
глаза.
— Нет, не умеешь: если б умел, ты бы не искал
глазами друга
на потолке, а указал бы
на нее.
Как, в свои лета, позволив себе ненавидеть и презирать людей, рассмотрев и обсудив их ничтожность, мелочность, слабости, перебрав всех и каждого из своих знакомых, он забыл разобрать себя! Какая слепота! И дядя дал ему урок, как школьнику, разобрал его по ниточке, да еще при женщине; что бы ему самому оглянуться
на себя! Как дядя должен выиграть в этот вечер в
глазах жены! Это бы, пожалуй, ничего, оно так и должно быть; но ведь он выиграл
на его счет. Дядя имеет над ним неоспоримый верх, всюду и во всем.
— Меня? — повторил Александр, глядя во все
глаза на дядю. — Да, конечно… теперь понял… — торопливо прибавил он, но
на последнем слове запнулся.
— Чего ж тут не понять? это очень ясно! — говорил он, глядя
на нее во все
глаза.
«А! это ты, говорю: что скажешь хорошего?» Он улыбнулся, хотел притвориться покойным… а у самого чуть не слезы
на глазах.
— Приобрести право не покидать ее ни
на минуту, не уходить домой… быть всюду и всегда с ней. Быть в
глазах света законным ее обладателем… Она назовет меня громко, не краснея и не бледнея, своим… и так
на всю жизнь! и гордиться этим вечно…
Юлия, видя, что он молчит, взяла его за руку и поглядела ему в
глаза. Он медленно отвернулся и тихо высвободил свою руку. Он не только не чувствовал влечения к ней, но от прикосновения ее по телу его пробежала холодная и неприятная дрожь. Она удвоила ласки. Он не отвечал
на них и сделался еще холоднее, угрюмее. Она вдруг оторвала от него свою руку и вспыхнула. В ней проснулись женская гордость, оскорбленное самолюбие, стыд. Она выпрямила голову, стан, покраснела от досады.
Она взяла его за руку и — опять полилась нежная, пламенная речь, мольбы, слезы. Он ни взглядом, ни словом, ни движением не обнаружил сочувствия, — стоял точно деревянный, переминаясь с ноги
на ногу. Его хладнокровие вывело ее из себя. Посыпались угрозы и упреки. Кто бы узнал в ней кроткую, слабонервную женщину? Локоны у ней распустились,
глаза горели лихорадочным блеском, щеки пылали, черты лица странно разложились. «Как она нехороша!» — думал Александр, глядя
на нее с гримасой.
Она заплакала и не могла продолжать. Волнение истощило ее, она упала
на диван, закрыла
глаза, зубы ее стиснулись, рот судорожно искривился. С ней сделался истерический припадок. Через час она опомнилась, пришла в себя. Около нее суетилась горничная. Она огляделась кругом. «А где же?..» — спросила она.
— Она звала, жаловалась
на тебя. В самом деле, как тебе не стыдно так неглижировать? четыре дня
глаз не казал — шутка ли? Она, бедная, умирает! Ступай, поезжай скорее…
Петр Иваныч молча глядел
на него. Он опять похудел.
Глаза впали.
На щеках и
на лбу появились преждевременные складки.
Пойдем туда, где дышит радость,
Где шумный вихрь забав шумит,
Где не живут, но тратят жизнь и младость!
Среди веселых игр за радостным столом,
На час упившись счастьем ложным,
Я приучусь к мечтам ничтожным,
С судьбою примирюсь вином.
Я сердца усмирю заботы,
Я думам не велю летать;
Небес
на тихое сиянье
Я не велю
глазам своим взирать,
и проч.
На некоторое время свобода, шумные сборища, беспечная жизнь заставили его забыть Юлию и тоску. Но все одно да одно, обеды у рестораторов, те же лица с мутными
глазами; ежедневно все тот же глупый и пьяный бред собеседников и, вдобавок к этому, еще постоянно расстроенный желудок: нет, это не по нем. Слабый организм тела и душа Александра, настроенная
на грустный, элегический тон, не вынесли этих забав.
Сумасшедшие! беспрерывно ссорятся, дуются друг
на друга, ревнуют, потом мирятся
на минуту, чтоб сильнее поссориться: это у них любовь, преданность! а всё вместе, с пеной
на устах, иногда со слезами отчаяния
на глазах, упрямо называют счастьем!
Желать он боялся, зная, что часто, в момент достижения желаемого судьба вырвет из рук счастье и предложит совсем другое, чего вовсе не хочешь — так, дрянь какую-нибудь; а если наконец и даст желаемое, то прежде измучит, истомит, унизит в собственных
глазах и потом бросит, как бросают подачку собаке, заставивши ее прежде проползти до лакомого куска, смотреть
на него, держать
на носу, завалять в пыли, стоять
на задних лапах, и тогда — пиль!
Теперь он желал только одного: забвения прошедшего, спокойствия, сна души. Он охлаждался более и более к жизни,
на все смотрел сонными
глазами. В толпе людской, в шуме собраний он находил скуку, бежал от них, а скука за ним.