— Да что, сударь, не на что смотреть! Не узнаешь, что и ешь: немцы накладут в кушанье бог знает чего: и в рот-то взять не захочется. И перец-то у них не такой; подливают в соус чего-то из заморских склянок… Раз угостил меня повар Петра Иваныча барским кушаньем, так три дня тошнило. Смотрю, оливка в кушанье: думал, как и здесь оливка; раскусил — глядь: а там рыбка маленькая; противно стало, выплюнул; взял другую — и там то же; да во всех… ах вы, чтоб вас, проклятые!..
Когда она опомнилась, она лежала навзничь на траве. Какой-то человек, вроде мастерового, с бородкой, в разорванном пальто, сидел на корточках перед нею и брызгал ей в лицо водою. Когда она открыла глаза, человек этот перекрестился и выплюнул воду. Это был Емельян.
С тем и упорхнула. Сидит Бородулин, преет, табурет под ним покрякивает. До орешков ли тут, кажись бы, самого себя с досады перегрыз. Нечего сказать, поднесла ему барыня: и проглотить тошно, и выплюнуть не смей.
Рыжий котяра тут же сунул в него морду и начал лакать. Но почти сразу он отскочил в сторону, стал кашлять, словно пытаясь выплюнуть то, что успел выпить.
Тебе ли не знать, старик, – губы выплюнули слова, и я сама ужаснулась тому, что произнесла.
Рыжий котяра тут же сунул в него морду и начал лакать. Но почти сразу он отскочил в сторону, стал кашлять, словно пытаясь выплюнуть то, что успел выпить.
Она наклонилась над раковиной и выплюнула последние крошки шоколада, прилипшие к небу.